Аннотация

Оскар Уайльд (1854—1900) — английский писатель, поэт, драматург и эссеист, неподражаемый мастер парадокса, яркая во всех отношениях личность. Искусство он провозглашал важнейшей ценностью, и именно доказательству значимости искусства в жизни человека посвящен его роман «Портрет Дориана Грея» — история о неувядающей красоте юноши, который ради сохранения молодости пошел на сделку с совестью...

Оскар Уайльд

Портрет Дориана Грея

Портрет Дориана Грея

ПРЕДИСЛОВИЕ

Художник — творец прекрасного.

Раскрыть красоту и скрыть художника — вот цель искусства.

Критик — это тот, кто в новой форме или новыми средствами может передать свое впечатление от прекрасного.

Высшая, как и низшая, форма критики — один из видов автобиографии.

Те, кто в прекрасном творении усматривают дурной смысл, сами испорчены и это не делает их привлекательными. Это большой недостаток.

Те, кто в прекрасном произведении находят прекрасный смысл, — культурные люди. Для них еще есть надежда.

Избранники те, для которых прекрасное произведение означает только Красоту.

Такой вещи, как нравственная или безнравственная книга, не существует. Книга бывает хорошо или плохо написана, — вот и все.

Ненависть XIX века к Реализму — бешенство Калибана, видящего в зеркале свое собственное отражение.

Ненависть XIX века к Романтизму — это бешенство Калибана, не находящего в зеркале своего собственного отражения.

Нравственная жизнь человека частично входит в тему художника; нравственность же искусства — в совершенном применении несовершенных средств.

Ни один художник не стремится что-либо доказать. Даже несомненные истины могут быть доказаны.

Ни у одного художника не бывает этических предпочтений. Этические предпочтения в художнике — непростительная манерность стиля.

Художник никогда не бывает болезненным. Художник может изображать все.

Мысль и язык для художника — средства искусства.

Добродетель и порок для художника — материалы искусства. С точки зрения формы, первообразом всех искусств является искусство музыканта. С точки зрения чувства, первообразом служит искусство актера.

Во всяком искусстве есть то, что лежит на поверхности, и символ.

Те, кто пытаются проникнуть глубже поверхности, делают это на свой страх и риск.

Те, кто раскрывает символ, делают это на свой страх и риск.

Зрителя, а не жизнь отражает в действительности искусство.

Различие мнений о каком-нибудь произведении искусства доказывает, что это произведение ново, сложно и жизненно.

Когда критики расходятся в мнениях, художник остается в согласии с самим собой.

Мы можем простить человеку то, что он сделал полезную вещь, до тех пор, пока сам он ею не восхищается.

Единственное же извинение для того, кто сделал бесполезную вещь, — это то, что ею можно безгранично восхищаться.

Всякое искусство совершенно бесполезно.

Оскар Уайльд

ГЛАВА I

Мастерская была пропитана роскошным ароматом роз, и каждое легкое дуновение летнего ветерка среди деревьев сада приносило с собой в открытую дверь удушливый запах сирени или более нежное благоухание розоцветного шиповника.

С угла дивана, покрытого персидскими чепраками, где он лежал, куря, по обыкновению, одну за другой бесчисленные папиросы, лорд Генри Уоттон мог любоваться пышностью медвяно-сладких и медвяноцветных лепестков альпийского ракитника, трепетные ветви которого, казалось, едва выдерживали тяжесть столь пламенно-яркой красоты, а прямо перед его глазами, по длинным шелковым занавесям громадного окна, напоминая моментальные эффекты японской живописи, проносились фантастические тени пролетавших мимо птиц, и мысль его невольно направлялась к далеким желтолицым художникам, стремящимся выразить движение и порыв в неподвижном по своей природе искусстве. Глухое жужжание пчел, то пробивавших себе дорогу в высокой безмятежной траве, то с монотонной настойчивостью кружившихся над черными, завитыми усиками ранних июньских мальв, как будто еще усиливало впечатление гнетущей тишины, а неясный шум Лондона доносился, как басовые ноты далекого органа.

Посреди комнаты на стоячем мольберте был прикреплен портрет молодого человека необыкновенной красоты, во весь рост, а перед ним, немного поодаль, сидел и сам художник, Бэзиль Холлуорд, вызвавший своим внезапным исчезновением несколько лет тому назад сенсацию и возбудивший бесчисленные толки.

При взгляде на изящную, прекрасную фигуру, так искусно воспроизведенную его кистью, улыбка удовольствия появлялась время от времени на лице художника. Но вот он вдруг вскочил и, закрыв глаза, прижал пальцы к своим векам, будто стараясь удержать в своем мозгу какой-то чудный сон, от которого он боялся проснуться.

— Это ваше лучшее произведение, Бэзиль, лучшая из всех когда-либо вами написанных картин, — лениво сказал лорд Генри. — Вы непременно должны выставить ее в будущем году в Гросвеноре. Академия слишком велика и вульгарна. Когда бы я там ни бывал, всегда была или такая толпа людей, что немыслимо было разглядеть картины, а это ужасно, или же столько картин, что нельзя было разглядеть людей, и это еще ужаснее. Гросвенор, по-моему, единственное место.

— Не думаю, чтобы я где бы то ни было выставил эту вещь, — ответил Бэзиль, закидывая назад голову по своей старинной привычке, над которой, бывало, трунили еще его товарищи в Оксфорде. — Нет, я нигде не выставлю ее.

Лорд Генри поднял брови и в изумлении поглядел на него сквозь синие клубы дыма, причудливыми кольцами поднимавшиеся от его крепкой, пропитанной опиумом папиросы.

— Вы ее не выставите? Да почему же это, мой друг? По какой причине? Чудаки, право, все вы, художники! Вы все на свете делаете, чтобы добиться известности; а как только вы ее добились, вы точно стараетесь от нее избавиться. Это совсем глупо, ибо что может быть на свете хуже того, что о человеке говорят? Только одно: что о нем совсем не говорят. А такой портрет, как этот, вознесет вас над всеми молодыми художниками Англии, а старых преисполнит чувством зависти, если только старики вообще способны на какие-нибудь чувства.

— Я знаю, что вы будете надо мной смеяться, — возразил художник, — но я, право, не могу выставить этой работы. Я вложил в нее слишком много самого себя.

Лорд Генри развалился на диване и залился смехом.

— Да, я знал, что вы будете смеяться, и, тем не менее, это так.

— Слишком много самого себя! Честное слово, Бэзиль, я не знал, что вы так тщеславны; и я, право, не вижу никакого сходства между вами — с вашим суровым, строгим лицом и черными как смоль волосами, — и этим юным Адонисом, словно сделанным из слоновой кости и лепестков розы. Право же, дорогой мой Бэзиль, он — Нарцисс, а вы — гм... — конечно, у вас лицо очень одухотворенное и все такое; но красота, настоящая красота кончается там, где начинается одухотворенность. Интеллект сам по себе уже есть преувеличение, а потому нарушает гармонию всякого лица. Как только человек начинает думать, так у него непропорционально вытягивается нос, или увеличивается лоб, или что-то подобное портит его лицо. Посмотрите на выдающихся людей любой ученой профессии: как все они безобразны, исключая, конечно, лиц духовных. Но они ведь совсем не думают. Епископ в восемьдесят лет обыкновенно повторяет то же, что его учили говорить, когда он был восемнадцатилетним мальчиком, и, поэтому, естественно, наружность его не портится. Ваш таинственный юный приятель, имя которого вы мне не назвали, но чей портрет меня положительно очаровывает, наверное, никогда не думает. В этом я совершенно уверен. Он — безмозглое прекрасное создание, которое следовало бы всегда иметь перед глазами зимой, когда нет цветов, чтобы радовать наш глаз, а также и летом, когда чувствуется потребность охладить наши думы. Пожалуйста, не льстите самому себе, Бэзиль; вы ничуть на него не похожи.

— Вы не поняли меня, Гарри, — ответил художник. — Конечно, я не похож на него. Я знаю это прекрасно. И, право, я бы даже жалел, если бы на него походил. Вы пожимаете плечами? Я говорю вам правду. Над всяким физическим или умственным превосходством тяготеет какой-то рок, такой же рок, как тот, что преследует в истории неуверенные шаги королей. Лучше ничем не выделяться из среды своих собратий. В этом мире уроды и дураки всегда остаются в барышах. Они могут спокойно сидеть и смотреть на то, как играют другие. Если они не знают побед, то они избавлены и от горечи поражений. Они живут так, как все бы мы должны были жить, — невозмутимо, равнодушно, не зная треволнений. Они никого не губят и сами не гибнут от вражеской руки. Ваше положение и богатство, Гарри; мой ум, каков бы он ни был, моя слава, чего бы она ни стоила; блестящая внешность Дориана Грея — за все эти дары богов мы заплатим когда-нибудь страданием, страшным страданием...

— Дориан Грей? Так вот его имя! — проговорил лорд Генри, медленно пересекая студию и приближаясь к Бэзилю Холлуорду.

— Да, это его имя. Я не хотел называть его вам.

— Но почему же?

— О, я не могу этого объяснить. Видите ли, когда мне кто-нибудь очень нравится, я никогда никому не называю его имени. Назвать — значит отдать часть его другим. Я полюбил понемногу таинственность. Ведь только она и может сделать для нас современную жизнь чудесной и загадочной. Всякая безделица приобретает интерес, как только начинаешь ее скрывать. Если мне случается уехать из города, я никогда не сообщаю своим близким, куда я еду. Если бы я это сделал, все удовольствие поездки было бы для меня потеряно. Это глупая привычка, быть может, но, как бы там ни было, она вносит в нашу жизнь значительную долю романтизма. Конечно, вы все это считаете ужасно глупым?

— Вовсе нет, — ответил лорд Генри, — вовсе нет, дорогой Бэзиль. Вы, кажется, забываете, что я женат и что единственная прелесть брака состоит в том, что он делает жизнь для обеих сторон полной неизбежных обманов. Я никогда не знаю, где моя жена, а жена моя никогда не знает, что я делаю. При встрече, — а изредка мы встречаемся, когда мы вместе обедаем где-нибудь или едем к герцогу, — мы рассказываем друг другу самые нелепые небылицы с самыми серьезными лицами. Моя жена хорошо это умеет, гораздо лучше чем я. Она никогда не сбивается в числах, а я все всегда путаю. Но если ей и случится меня поймать, она никогда не поднимает шума. Иногда мне даже хотелось бы, чтобы она рассердилась, но она только подшучивает надо мной.

— Терпеть не могу я эту вашу манеру говорить о супружеской жизни, Гарри, — сказал Бэзиль, подходя к двери, ведущей в сад. — Я уверен, что вы на самом деле прекрасный муж, но стыдитесь собственной добродетели. Вы странный человек. Вы никогда не говорите ничего нравственного, но никогда не совершаете ничего безнравственного. Ваш цинизм просто-напросто поза.

— Быть естественным — поза, и самая раздражающая поза, какую я знаю, — смеясь воскликнул лорд Генри; и молодые люди вышли в сад и уселись на длинной бамбуковой скамье, стоявшей в тени высокого лаврового куста. Лучи солнца струились по блестящим листьям, и в траве дрожали белые маргаритки.

После долгой паузы лорд Генри взглянул на часы.

— К сожалению, мне сейчас надо идти, Бэзиль, — сказал он, — но прежде чем уйти, я настаиваю на том, чтобы вы ответили мне на вопрос, который я задал вам недавно.

— Какой вопрос? — спросил Бэзиль Холлуорд, не поднимая глаз.

— Вы прекрасно знаете какой.

— Нет, не знаю, Гарри.

— Ну хорошо: я скажу вам, в чем дело. Я хочу, чтобы вы объяснили мне, почему вы не желаете выставить портрет Дориана Грея. Я хочу знать настоящую причину.

— Я назвал вам настоящую причину.

— Нет. Вы сказали, что вложили в этот портрет слишком много самого себя. Но это ведь ребячество!

— Гарри! — сказал Бэзиль Холлуорд, глядя ему прямо в глаза. — Каждый портрет, написанный с чувством, есть, в сущности, портрет художника, а не того, кто ему позировал. Модель — просто случайность. Не ее раскрывает на полотне художник, а скорее самого себя. И причина моего нежелания выставить этот портрет та, что я боюсь раскрыть тайну своей собственной души.

Лорд Генри засмеялся.

— И что же это за тайна? — спросил он.

— Я скажу вам, — начал Холлуорд, и выражение замешательства появилось на его лице.

— Я весь ожидание, Бэзиль, — взглянув на него, промолвил его собеседник.

— Да говорить-то тут почти нечего, Гарри, — ответил художник. — И, думаю, вряд ли вы это поймете. Даже вряд ли этому и поверите.

Лорд Генри улыбнулся, нагнулся и, сорвав в траве маленькую маргаритку, принялся ее рассматривать.

— А я так совершенно уверен в том, что пойму это, — возразил он, внимательно разглядывая маленький, золотистый, опушенный белыми лепестками, кружок, — а поверить я могу всему, и тем охотнее, чем оно невероятнее.

Налетевший ветерок стряхнул с деревьев несколько цветов, а тяжелые гроздья сирени, с мириадами своих звездочек, лениво заколыхались в сонном воздухе. Кузнечик затрещал в траве; и, словно синяя нить, длинная, тоненькая стрекоза пронеслась мимо на своих коричневых газовых крылышках. Лорду Генри показалось, что он слышит биение сердца Бэзиля Холлуорда, и он с удивлением ждал, что будет дальше.

— Дело попросту вот в чем, — сказал через какое-то время художник. — Месяца два назад мне пришлось быть на рауте у леди Брэндон. Вы знаете, мы, бедные художники, должны время от времени появляться в обществе, чтобы напомнить людям, что мы не совсем уж дикари. Во фраке и белом галстуке, по вашему собственному выражению, всякий, даже биржевой маклер, может приобрести репутацию вполне цивилизованного человека. Прекрасно; вот, войдя в гостиную и поболтав минут десять с разными разодетыми титулованными вдовами и скучными академиками, я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Я повернулся вполоборота и первый раз в жизни увидел Дориана Грея. Когда наши глаза встретились, я почувствовал, что бледнею. Странный страх объял меня. Я понял, что встретил человека, личность которого была так обаятельна, что, если бы я только допустил это, она могла бы поглотить все мое существо, всю душу, даже само мое искусство. Я не хотел, чтобы на мою жизнь кто-нибудь влиял извне. Вы знаете ведь сами, Гарри, насколько я независим по природе. Я всегда был сам себе господин, по крайней мере, до встречи с Дорианом Греем. А тут... но я не знаю, как это вам объяснить. Что-то подсказало мне, что я был накануне глубокого перелома в моей жизни. У меня было странное ощущение, что судьба заготовила для меня как изысканные радости, так и изысканные печали. Я испугался и повернулся, чтобы покинуть комнату. Не совесть побуждала меня так поступить, а своего рода трусость. И я не могу поставить себе в заслугу это желание убежать.

— Совесть и трусость — право, одно и то же, Бэзиль. Совесть — это только обиходное название трусости, вывеска фирмы. Вот и все.

— Я в это не верю, Гарри. Во всяком случае, каково бы ни было мое побуждение — может быть, и из гордости, так как я всегда был весьма горд, — я стал протискиваться к дверям. Но там я, конечно, наткнулся на леди Брэндон. «Не собираетесь ли вы убежать так рано, мистер Холлуорд?» — закричала она. Вы ведь знаете ее ужасный пронзительный голос?

— Да она — настоящий павлин, только не в отношении красоты, — промолвил лорд Генри, разрывая в клочки маргаритку своими тонкими нервными пальцами.

— Я не мог от нее отделаться. Она представила меня высочайшим особам, разным сановникам в звездах и орденах и почтенным дамам в гигантских диадемах и с крючковатыми носами. Она называла меня своим лучшим другом. До тех пор я лишь однажды видел ее, но она во что бы то ни стало желала, по-видимому, превратить меня в знаменитость. Кажется, какая-то из моих картин имела в то время большой успех; по крайней мере, о ней говорили в газетах, которые являются в девятнадцатом веке мерилом бессмертия. Вдруг я очутился лицом к лицу с молодым человеком, личность которого так странно поразила меня. Мы стояли близко, почти касаясь друг друга. Взгляды наши вновь встретились. Было безумием с моей стороны, но я попросил леди Брэндон познакомить меня с ним. В конце концов, может быть, это и не было уж таким безумием. Это было просто неизбежно. Мы бы все равно заговорили друг с другом и без всяких представлений. Я в этом уверен. Дориан мне потом сказал то же самое. Он также почувствовал, что нам было предназначено встретиться.

— А как же леди Брэндон описала этого чудесного юношу? — спросил лорд Генри. — Я ведь знаю ее привычку давать беглый очерк каждого из ее гостей. Помню, как она подводила меня к какому-то страшному, багровому старцу, увешанному орденами и лентами, и шептала мне в ухо трагическим, слышным всем присутствовавшим шепотом самые поразительные подробности. Я просто сбежал. Я люблю узнавать людей сам. Но бедная леди Брэндон обращается со своими гостями, как какой-нибудь аукционер со своим товаром. Она или до мельчайших подробностей рассказывает вам их жизнь, или же говорит про них вам все, кроме того, что вы хотели бы знать.

— Бедная леди Брэндон. Вы слишком строги к ней, Гарри! — ответил рассеянно Холлуорд.

— Мой милый, она пыталась основать салон, а ей удалось просто открыть у себя ресторан. Как же мне восторгаться ею? Но скажите мне, что она вам сообщила про Дориана Грея?

— О, она пробормотала что-то вроде: «Прелестный юноша... мы были неразлучны с его бедной матерью... Я забыла, чем он занимается... боюсь, что ничем... ах, да! играет на рояле... или на скрипке, не так ли, дорогой мистер Грей?» Мы оба не могли удержаться от смеха и в тот же миг стали друзьями.

— Смех — недурное начало для дружбы и лучший конец ее, — заметил лорд Генри, срывая другую маргаритку.

Холлуорд покачал головой.

— Вы не только не понимаете, что такое дружба, Гарри, — прошептал он, — но и что такое вражда. Вы любите всех или, точнее, вы ко всем одинаково равнодушны...

— Как вы ужасно несправедливы! — воскликнул лорд Генри, сдвигая на затылок шляпу и поглядывая вверх на плывшие по бирюзовому небу облака, подобные обрывкам блестящего белого шелка. — Да, ужасно несправедливы! Я далеко не одинаково отношусь к людям. Я выбираю себе друзей за их внешность, знакомых — за их хорошую репутацию и врагов — за их ум. Человек никогда не бывает достаточно осторожен в выборе своих врагов. У меня нет среди них ни одного дурака. Все они — люди с известными умственными достоинствами, и потому все они меня ценят. Это очень тщеславно с моей стороны? Мне кажется, довольно тщеславно.

— Мне тоже так кажется, Гарри. Но, согласно вашему определению, я, должно быть, оказываюсь лишь просто знакомым.

— Дорогой мой Бэзиль, вы гораздо больше, чем простой знакомый.

— И гораздо меньше, чем друг. Нечто вроде брата, вероятно?

— Ну, братья! Я не очень-то их люблю. Мой старший брат никак не желает умереть, а младшие только это и делают.

— Гарри! — воскликнул, хмуря брови, Холлуорд.

— Милый мой, я ведь говорю не совсем серьезно. Но я не могу не ненавидеть своих родственников. Я думаю, это происходит оттого, что мы не можем выносить людей, имеющих те же самые недостатки, что и мы. Я вполне сочувствую английской демократии в ее озлоблении против того, что они называют пороками высших классов. Они чувствуют, что пьянство, глупость и безнравственность должны бы быть их собственным достоянием и что если кто-нибудь из нас изображает из себя осла, то он посягает на их привилегии. Когда бедный Соутуорк начал свой бракоразводный процесс, то их негодование было просто великолепным. А между тем я не думаю, чтобы хоть десять процентов из людей низшего класса ведут добродетельный образ жизни.

— Я не согласен ни с одним словом из всего сказанного вами, Гарри; и даже более того — я думаю, что и сами-то вы не верите тому, что говорите.

Лорд Генри погладил свою остроконечную темную бородку и постучал по своим лакированным башмакам кончиком эбеновой тросточки с кисточкой.

— Какой вы истый англичанин, Бэзиль. Вы вторично делаете то же замечание. Если кто-нибудь развивает какую-либо мысль англичанину, что всегда неосторожно, — последний никогда не задается вопросом о ее правильности или неправильности. Единственно, что ему важно, так это верит ли сам человек в то, что он говорит. А между тем, ценность самой мысли никогда не зависит от искренности человека, который ее высказывает. Право же, чем меньше убежден человек в том, что он говорит, тем разумнее должна быть сама мысль, так как в таком случае она не отражает ни его желаний, ни его претензий или предрассудков. Во всяком случае, я не предполагаю обсуждать с вами политических, социологических или метафизических вопросов. Я больше люблю людей, чем принципы, а людей без принципов больше всего на свете. Поговорим еще о Дориане Грее. Часто вы с ним видитесь?

— Ежедневно. Я бы не чувствовал себя счастливым, не видясь с ним каждый день. Он абсолютно необходим мне.

— Как странно! Я не думал, что для вас когда-нибудь будет существовать что-то, кроме вашего искусства?

— Он теперь для меня — само искусство, — сказал серьезно художник. — Порой я думаю, Гарри, что в истории человечества есть только две значительные эры. Первая — это открытие нового способа выражения в искусстве и вторая — появление новой личности, конечно, в искусстве же. Со временем лицо Дориана Грея будет для меня иметь то же значение, какое для венецианцев имело открытие масляных красок или для позднейшей греческой скульптуры — лицо Антиноя. Я не ограничиваюсь тем, что рисую, пишу с Дориана, — конечно, я все это уже проделал. Нет, он для меня больше, чем простая модель. Я не скажу, что мои работы с него не удовлетворяют меня или что его красота относится к разряду тех, которые не поддаются искусству. В сущности, на свете нет ничего недоступного для искусства; и я знаю, что все, написанное мною со времени встречи с Дорианом Греем, хорошо, и даже лучше всего, что я сделал за всю мою жизнь. Но каким-то странным образом вышло так, — не знаю, поймете ли вы меня, — что его образ внушил мне совершенно новую манеру в искусстве, совершенно новый стиль. Я вижу вещи иными, познаю их иначе. Теперь я могу воссоздать жизнь в таких формах, которые прежде были сокрыты от меня. «Греза о форме в дни размышлений» — кто это сказал? Не помню, но вот этим самым для меня стал Дориан Грей. Одно появление этого мальчика — мне он кажется почти мальчиком, хотя ему уже минуло двадцать лет... так одно его присутствие... ах! не знаю, можете ли вы себе представить все значение этого? Сам того не ведая, он открывает для меня черты новой школы, в которой должна слиться вся страстность романтизма и все совершенство эллинизма. Гармония души и тела — как это много! В нашем безумии мы разлучили эти две сущности и выдумали вульгарный реализм и пустой идеализм. Гарри! Гарри! Если бы вы только знали, что такое для меня Дориан Грей! Помните вы мой пейзаж, за который Агнью предлагал мне такую высокую цену, но с которым я не хотел расстаться? Это одна из лучших моих вещей. А почему? Потому что когда я писал его, Дориан Грей сидел рядом со мной. Какая-то неуловимая сила передалась от него мне, и я впервые в жизни увидал в простом лесе чудо, которого я постоянно и напрасно искал.

— Бэзиль! Это просто удивительно. Я должен видеть Дориана Грея.

Холлуорд встал со стула и быстро зашагал взад и вперед по площадке сада. Немного погодя он вернулся.

— Гарри, — сказал он, — Дориан Грей для меня — только вдохновение в искусстве. Вы, может быть, ничего в нем не увидите. Я вижу в нем все. Нигде его влияние не выражается так сильно, как в тех произведениях, в которых его собственный образ отсутствует. Просто, как я уже говорил, он внушает мне новую манеру. Я вижу его в изгибе некоторых линий, в прелести и нежности некоторых тонов. Вот и все.

— Тогда почему же вы не хотите выставить его портрет? — спросил лорд Генри.

— Потому что, сам того не сознавая, я вложил в него какое-то проявление этого странного художественного идолопоклонства, о котором я, конечно, никогда не говорил с ним. Он ничего о нем не знает, да и никогда не узнает. Но люди могут догадаться; а я не хочу обнажать свою душу перед их пустым и любопытным взором. Я никогда не подставлю своего сердца под их микроскоп. Да, в этой вещи слишком много моего я, Гарри, слишком много.

— Поэты не так щепетильны, как вы. Они знают, насколько выгодно раскрывать перед всеми свои страсти. В наше время разбитое сердце выдерживает множество изданий.

— Я ненавижу их за это! — воскликнул Холлуорд. — Художник может создавать дивные произведения, но не должен в них вкладывать ни частицы своей личной жизни. Мы живем в век, когда люди смотрят на искусство как на что-то вроде автобиографии. Мы потеряли отвлеченное чувство красоты. Если мне суждено еще прожить, я покажу людям, каково оно, и потому мир никогда не увидит моего портрета Дориана Грея.

— Мне кажется, вы не правы, Бэзиль; но я не буду с вами спорить. Только люди умственно несостоятельные спорят. Скажите мне, Дориан Грей очень к вам привязан?

Холлуорд на несколько мгновений задумался.

— Он меня любит, — ответил он, помолчав немного, — я знаю, что он меня любит. Конечно, я ему говорю мало лестного. Я нахожу странное удовольствие говорить ему вещи, о которых потом сожалею. А он, в общем, очень мил со мною, и мы часто сидим в моей студии, беседуя на тысячу тем. Но иногда он бывает ужасно небрежен, и огорчать меня, кажется, доставляет ему истинное удовольствие. Тогда, Гарри, я чувствую, что отдал всю свою душу человеку, для которого она — то же, что цветок в петлице, украшение, которым он будет тешить свое тщеславие только один летний день.

— Летние дни бывают продолжительны, Бэзиль. Быть может, они вам прискучат раньше, чем ему. Это, конечно, печально; но ведь Гений, несомненно, долговечнее Красоты. Этим как раз и объясняется наше стремление сверх всякой меры развивать свой ум. В дикой борьбе за существование мы хотим иметь на своей стороне что-нибудь непреходящее и потому наполняем свой ум разным вздором и фактами, в глупой надежде удержать за собой позиции. Блестяще образованный человек — вот современный идеал. А ум блестяще образованного человека — ужасная вещь. Это точно лавка антиквария: всюду монстры и пыль, и все оценивается выше своей настоящей цены. И все-таки я думаю, что вы утомитесь первым. В один прекрасный день вы посмотрите на Дориана Грея, и он покажется вам не совсем подходящей моделью; или вам не понравятся его тона или там еще что-нибудь. Вы станете горько упрекать его в глубине души и будете серьезно думать, что он нехорошо с вами поступил. В следующий его приход вы будете совершенно холодны и равнодушны. Это будет очень жаль, так как вы переменитесь. То, что вы мне рассказали, — почти роман, художественный роман, а самое худшее во всяком романе то, что он делает человека совершенно неромантичным.

— Гарри, не говорите так! Пока я жив, образ Дориана Грея будет властвовать надо мною. Вы не можете чувствовать того, что чувствую я, — вы сами так часто меняетесь.

— Ах, дорогой мой Бэзиль, вот именно потому-то я и могу это чувствовать. Тот, кто верен неизменно, знает лишь легкомысленные стороны любви; и только те, кто изменяют, познают трагедию любви.

И лорд Генри достал спичку из изящной серебряной спичечницы и с самодовольным видом закурил папиросу, как бы подводя одной фразой итог всей жизни. В плюще с чириканьем вспорхнули воробьи, и синие тени облаков, словно ласточки, гонялись друг за другом по траве. Как чудно в саду! И как интересны переживания других людей — гораздо больше, чем их мысли, — так казалось лорду Генри. Собственная душа и страсти друзей — вот самые захватывающие вещи на свете. Он думал о скучном завтраке, который он прозевал, засидевшись у Бэзиля Холлуорда. Отправившись к своей тетке, он наверняка встретил бы там лорда Гудбоди, и весь разговор вертелся бы вокруг пищи для бедных и необходимости устройства образцовых квартир. Каждый класс проповедовал бы значение тех добродетелей, в проявлении которых не было необходимости в их собственной жизни. Богачи говорили бы о ценности бережливости, а бездельники красноречиво доказывали бы благородство труда. Как приятно было избавиться от всего этого! При воспоминании о тетке его как будто осенила какая-то мысль. Он обернулся к Холлуорду и сказал:

— Мой друг, я сейчас припомнил.

— Что, Гарри?

— Где я слышал имя Дориана Грея.

— Где же? — спросил Холлуорд, слегка нахмурившись.

— Не смотрите так сердито, Бэзиль. Это было у моей тетки, леди Агаты. Она сказала мне, что нашла чудесного молодого человека, который обещал помочь ей в Ист-Энде, и что имя его Дориан Грей. Должен прибавить, что она никогда не говорила мне, что он красив. Женщины не умеют ценить красоту, по крайней мере — порядочные женщины. Она говорила, что он очень серьезный молодой человек и что он очень отзывчив. Я сразу представил себе существо в очках, с жидкими волосами, в веснушках и на длинных нескладных ногах. Жаль, что я не знал, что это ваш друг.

— Я очень рад, что вы не знали этого, Гарри.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы вы с ним встретились.

— Вы не хотите, чтоб я с ним встретился?

— Нет.

— Мистер Дориан Грей в студии, сэр, — доложил лакей, появляясь в саду.

— Теперь уж вы должны будете меня с ним познакомить! — со смехом вскричал лорд Генри.

Бэзиль Холлуорд обернулся к слуге, который стоял, жмурясь от солнца.

— Попросите мистера Грея подождать, Паркер. Я сейчас приду.

Слуга поклонился и пошел по дорожке сада. Тогда Бэзиль посмотрел на лорда Генри.

— Дориан Грей — мой самый дорогой друг, — сказал он. — Он очень простодушен и благороден. Ваша тетка совершенно права в своих отзывах о нем. Не портите же мне его. Не старайтесь повлиять на него. Ваше влияние было бы для него пагубно. Мир велик, и в нем много интересных людей. Не отнимайте же у меня единственного человека, который скрашивает мне жизнь и вносит в мое искусство всю прелесть, какую оно способно передать: моя жизнь как художника зависит от него. Знайте, Гарри, что я доверяю вам. — Холлуорд говорил очень медленно, и слова, казалось, срывались с его губ помимо воли.

— Что за глупости вы говорите! — Лорд Генри улыбнулся и, взяв под руку Холлуорда, почти силой повел его в дом.

ГЛАВА II

Войдя в комнату, они увидели Дориана Грея. Он сидел за роялем, спиной к вошедшим, и перелистывал альбом «Лесные картинки» Шумана.

— Вы обязательно должны дать мне проиграть это, Бэзиль! — воскликнул он. — Я хочу их разучить, они просто восхитительны!

— Это напрямую зависит от того, как вы будете сегодня позировать, Дориан.

— Ох, я устал от этого позирования, и я вовсе не хочу иметь свой портрет в натуральную величину, — ответил юноша, своенравно и шаловливо поворачиваясь на своем табурете. При виде лорда Генри легкая краска смущение покрыла на мгновение его щеки.

— Прошу прощения, Бэзиль, — сказал он вставая, — я и не знал, что вы не один.

— Это лорд Генри Уоттон, Дориан, мой старый приятель по Оксфорду. Я только что рассказывал ему, как вы терпеливо позируете, а вы взяли, да и все испортили.

— Вы, во всяком случае, не испортили мне удовольствие встречи с вами, мистер Грей, — сказал лорд Генри, подходя к юноше и пожимая ему руку. — Я много слышал о вас от моей тетки. Вы — один из ее любимцев и, боюсь, в то же время и одна из ее жертв.

— В настоящее время я в опале у леди Агаты, — отвечал Дориан с шутливо-покаянным видом, — обещал ей пойти с нею во вторник в один клуб в Уайтчепеле и совсем позабыл об этом. Мы должны были вместе играть дуэт, даже, кажется, целых три дуэта. Не знаю, как она теперь меня встретит. Я просто боюсь и на глаза ей показаться!

— Я помирю вас с тетушкой. Она совершенно вами очарована. Да я и не думаю, чтобы ваше отсутствие поставило ее в затруднение. Публике, наверное, казалось, что исполняется дуэт. Раз тетушка Агата усядется за рояль, то уж нашумит вполне за двоих.

— Это ужасно для нее и не очень лестно для меня, — смеясь отвечал Дориан.

Лорд Генри посмотрел на него. Да, без сомнения, с его тонко очерченными алыми губами, открытыми голубыми глазами и мягкими золотистыми кудрями он был необыкновенно прекрасен. В его лице было что-то сразу вызывавшее доверие; в нем сквозила вся непорочность и пылкая чистота юности. Чувствовалось, что испорченность мира его еще не коснулась. Неудивительно, что Бэзиль Холлуорд боготворил его.

— Вы слишком прекрасны, чтобы пускаться в филантропию, мистер Грей, да, слишком прекрасны. — И лорд Генри развалился на диване и открыл свой портсигар.

Холлуорд был занят приготовлением кистей и красок. На хмуром лице его было заметно сильное беспокойство. Услышав же последнее замечание лорда Генри, он взглянул на приятеля и после легкого колебания сказал:

— Гарри, мне бы хотелось сегодня закончить свою работу. Вы бы не очень обиделись, если бы я попросил вас уйти?

Лорд Генри улыбнулся и взглянул на Дориана Грея.

— Уйти мне, мистер Грей? — спросил он.

— Ах, пожалуйста, не уходите, лорд Генри! Я вижу, что Бэзиль сегодня в мрачном настроении, а я терпеть не могу, когда он мрачен. И, кроме того, я хочу, чтобы вы сказали мне, почему я не должен пускаться в филантропию.

— Не знаю, скажу ли я вам это, мистер Грей. Это такая скучная тема, что о ней пришлось бы говорить серьезно. Но я, конечно, не убегу теперь, раз вы просите меня остаться. Ведь вам это, в сущности, безразлично, Бэзиль, не так ли? Вы часто говорили мне, что любите, чтобы кто-нибудь занимал того, кто вам позирует.

Холлуорд закусил губу.

— Если Дориан этого желает, то вы, конечно, должны остаться. Капризы Дориана всегда бывают законом для всех, кроме него самого.

Лорд Генри взялся за шляпу и перчатки.

— Вы очень любезны, Бэзиль, но я боюсь, что должен идти. Я обещал встретиться с одним господином в Орлеанском клубе. До свиданья, мистер Грей. Приходите навестить меня как-нибудь на Керзон-стрит. В пять я почти всегда дома. Известите меня письмом, когда соберетесь зайти. Мне было бы жаль, если бы вы меня не застали.

— Бэзиль, — закричал Дориан Грей, — если лорд Генри уйдет, то и я уйду. Вы никогда рта не расрываете во время работы, а стоять на подмостках и все время мило улыбаться ужасно скучно. Попросите его остаться, я настаиваю на этом!

— Останьтесь, Гарри, вы этим обяжете Дориана и меня также, — произнес Холлуорд, пристально глядя на свою картину. — Это правда, что я не разговариваю во время работы и не слушаю того, что мне говорят. Это, должно быть, чрезвычайно скучно для моих несчастных натурщиков. Я очень прошу вас остаться.

— Но что же будет с моим господином в Орлеанском? Холлуорд рассмеялся.

— Не думаю, чтобы с этой стороны явилось затруднение. Садитесь, Гарри. А теперь, Дориан, взойдите на подмостки и не вертитесь; а также не обращайте внимания на то, что будет говорить лорд Генри. Он имеет дурное влияние на всех своих друзей, кроме меня.

Дориан взошел на подмостки с видом юного греческого мученика и, сделав недовольную гримасу, переглянулся с лордом Генри, к которому он начинал испытывать симпатию; он так не походил на Холлуорда. Они составляли замечательный контраст. И у него был такой приятный голос. Выждав минуту, Дориан спросил:

— Правда ли, что вы имеете дурное влияние, лорд Генри? Такое дурное, как говорит Бэзиль?

— Такой вещи, как хорошее влияние, вообще не существует, мистер Грей. Всякое влияние безнравственно, безнравственно с научной точки зрение.

— Почему?

— Потому что влиять на кого-нибудь — значит вселять в него свою душу. Человек уже не будет мыслить своими собственными мыслями и гореть своими собственными страстями. Добродетели его уже не его собственные. Его пороки, если только таковые вообще существуют, — заимствованы. Он становится отзвуком чужой песни, исполнителем роли, не для него написанной. Цель жизни — саморазвитие. Выразить во всей полноте свою сущность — вот для чего каждый из нас живет. Но теперь люди боятся самих себя. Они забыли, что высший долг — это долг перед самим собой. Без сомнения, все они отличаются милосердием; они кормят голодного, одевают нищего. Но собственные их души терпят голод и холод. Смелость вымерла в нашей расе, да, может быть, она никогда в нас и не существовала. Страх перед светом, лежащий в основе морали, страх перед Богом, составляющий тайну религии — вот два импульса, управляющие нами. И все-таки...

— Поверните голову немного вправо, Дориан, будьте послушным мальчиком, — сказал погруженный в работу Холлуорд, заметивший только, что во взгляде юноши появилось выражение, прежде им еще не виданное.

— И все-таки, — продолжал лорд Генри своим низким музыкальным голосом, с тем характерным грациозным жестом руки, который был ему свойствен еще в годы пребывания его в Итоне. — Я думаю, что если бы кто-нибудь жил полной и совершенной жизнью, давая форму каждому своему чувству, выражение каждой своей мысли, действительность каждому сновидению, — я думаю, что мир получил бы такой свежий импульс к радости, что мы забыли бы все недуги средневековья и вернулись бы к идеалам эллинизма, даже, может быть, к чему-то более ценному и прекрасному. Но самый смелый из нас боится самого себя. Изуродованность дикаря сохранилась в трагическом пережитке чувства самоотречения, которое пятнает нам жизнь. Мы наказаны за наши отречения. Каждое побуждение, которое мы стараемся задушить, бродит в нашем мозгу и отравляет его. Тело согрешит однажды и сейчас же расплачивается полностью за свой грех, ибо действие есть вид искушения. Ничего потом не остается, кроме воспоминаний о наслаждении или роскошь сожаления. Единственный способ отделаться от искушения — уступить ему. Стоит только оказать сопротивление, и душа занеможет влечением к запретному и начнет порываться к тому, что ей стало казаться чудовищным и преступным, благодаря ее противоестественным законам. Когда-то уже было сказано, что величайшие в мире события происходят в мозгу у человека. Точно так же в мозгу, и только в мозгу, возникают и величайшие в мире прегрешения. И в вас самих, мистер Грей, в вашей ало-розовой юности, в бело-розовом сиянии вашего отрочества, в вас бродили уже страсти, от которых вы содрогались, мысли, преисполнявшие вас ужасом, грезы наяву и грезы во сне, одно воспоминание о которых могло зажечь краской стыда ваши щеки...

— Стойте! — остановил его Дориан Грей. — Стойте! Вы меня смутили. Я не знаю, что сказать. На ваши слова должны быть какие-то ответы, но я не могу найти их. Не говорите больше. Дайте мне подумать. Впрочем, лучше не думать об этом!

Минут десять он стоял неподвижно, с полураскрытым ртом и странным блеском в глазах. Он смутно сознавал, что в нем зародились совершенно новые ощущения, и ему казалось, что они исходят от него самого. Несколько слов, брошенных другом Бэзиля, случайных, но намеренно парадоксальных, затронули, однако, в нем какую-то тайную струнку, до которой еще никто никогда не дотрагивался, но которая — он теперь это чувствовал — дрожала и билась порывистыми толчками.

Подобным же образом возбуждала его музыка: она не раз приводила его в волнение. Но в музыке нет определенности. Не новый мир создает она в нас, а скорее новый хаос. Слова! Простые слова! Но как они были ужасны! Как ясны, ярки и беспощадны! От них нельзя убежать! И какое в них было коварное очарование! Они, казалось, могли облечь туманные образы в пластичные формы, в них звучала особая сладкая мелодия, точно мелодия скрипки или лютни... Простые слова! Да разве есть что-нибудь весомее слов?

Да, в его отрочестве были вещи, которых он не понимал. Он стал понимать их теперь. Жизнь вдруг окрасилась для него огненными красками. Ему казалось, что он ходит среди пламени. Почему же раньше он не давал себе в этом отчета?..

Лорд Генри наблюдал за Дорианом со своей тонкой усмешкой. Он умел точно схватить психологический момент, когда следовало молчать. Он был сильно заинтересован и изумлен тем внезапным впечатлением, какое произвели его слова; ему припомнилась одна книга, прочитанная им в шестнадцать лет и открывшая ему многое, чего он не знал раньше. Теперь он спрашивал себя, не испытывает ли и Дориан Грей те же самые чувства? Он метнул стрелу просто в воздух. Неужели она попала в цель? Как очарователен этот юноша!

Холлуорд писал своими чудесными смелыми мазками, в которых сказывалась настоящая утонченность и совершенство сильной кисти. Он не замечал наступившого молчания.

— Бэзиль, я устал стоять! — воскликнул вдруг Дориан Грей. — Я хочу выйти на воздух в сад. Здесь ужасно душно.

— Простите, голубчик. Когда я рисую, я ни о чем другом не могу думать. Но вы никогда так хорошо не позировали. Вы просто не шелохнулись. И я схватил эффект, которого добивался: полураскрытые губы и блестящие глаза. Не знаю, что вам тут говорил Гарри, знаю только, что он вызвал на вашем лице самое удивительное выражение. Вероятно, он расточал вам комплименты. Вы не должны верить ни одному его слову.

— Он совсем не говорил мне комплиментов. Может быть, потому-то я и не верю его словам.

— Вы отлично знаете, что поверили всему, — сказал лорд Генри, устремляя на юношу свои задумчивые, томные глаза. — Я выйду с вами в сад. В студии действительно страшно жарко. Бэзиль, велите нам подать чего-нибудь холодного, ну, крюшон с земляничным соком, что ли...

— Хорошо, Гарри. Позвоните, и когда придет Паркер, я прикажу ему подать, что вам нужно. Мне надо еще поработать над фоном, и я приду к вам немного погодя. Не задерживай Дориана слишком долго. Я еще никогда не был в таком настроении работать, как сегодня. Это будет мой шедевр. Да и в таком виде это уже шедевр.

Выйдя в сад, лорд Генри нашел Дориана у куста сирени. Уткнувшись лицом в цветы, юноша лихорадочно, точно вином, упивался их свежим ароматом. Лорд Генри подошел к нему вплотную и положил руку ему на плечо.

— Вот так и надо, — тихо сказал он. — Ничто так не может исцелить душу, как чувства, точно так же как чувства — душа.

Юноша вздрогнул и отступил на шаг. Он был без шляпы, и листья растрепали его непокорные кудри, перепутав их золотые пряди. В глазах его был испуг, как у внезапно пробужденного от сна человека. Тонко очерченные ноздри его подергивались, какое-то волнение коснулось его алых губ, и они задрожали.

— Да, — продолжал лорд Генри, — это одна из величайших тайн жизни: исцелять душу чувствами, а чувства душою. Вы — удивительный человек. Вы знаете больше, чем сами думаете, что знаете, но меньше, чем хотите знать.

Дориан Грей нахмурился и отвернул лицо. Ему не мог не нравиться этот высокий изящный молодой человек, стоявший рядом с ним. Это романтическое смуглое лицо с усталым выражением привлекало его. В низком томном голосе лорда Генри было что-то завораживающее. Даже руки его, нежные и белые, как цветы, таили в себе какое-то странное обаяние. Когда он говорил, они двигались, словно звуки музыки, и, казалось, имели свой собственный язык. Но Дориан чувствовал страх перед этим человеком и стыдился своего страха. Зачем нужно было, чтобы чужой ему человек раскрыл ему его собственную душу? Бэзиля Холлуорда он знал уже несколько месяцев, но дружба их ничего в нем не изменила. И вот на его жизненном пути встречается человек, который словно раскрывает перед ним тайны жизни... И все-таки, чего же тут бояться? Ведь он не школьник и не девушка! Глупо было бояться.

— Пойдемте сядем в тени, — сказал лорд Генри. — Паркер уже принес питье; а если вы будете слишком долго стоять на этом солнцепеке, вы подурнеете, и Бэзиль не захочет больше вас писать. Право, вы не должны загорать, загар будет вам не к лицу.

— Это не важно! — воскликнул Дориан, со смехом садясь на стул в углу сада.

— Для вас это должно быть очень важно, мистер Грей.

— Почему?

— Потому что вы — обладатель чудеснейшей юности, а юность — единственная ценность, которую стоит беречь.

— Я так не думаю, лорд Генри.

— Теперь вы так не думаете. Но когда-нибудь наступит время, когда и вы сделаетесь старым, морщинистым и некрасивым, когда думы избороздят ваш лоб, а страсти иссушат ваши губы своим пожирающим пламенем, — тогда вы почувствуете это, очень почувствуете. Теперь, куда бы вы ни явились, вы всех очаровываете. Но разве так будет всегда?.. У вас удивительно красивое лицо, мистер Грей. Не хмурьтесь, это так. А Красота — форма Гения, и даже выше, чем Гений, потому что она не требует объяснения. Она одно из великих явлений мира, как солнце, или весна, или отражение в темных водах той серебряной раковины, что мы называем луною. Тут не может быть сомнения. За Красотой высшие права на власть. Она делает царями тех, кто ею обладает. Вы улыбаетесь? Ах! когда вы потеряете ее, вы не будете больше улыбаться! Люди часто говорят, что Красота — тщета земная. Может быть, это и так. Во всяком случае, она не так тщетна, как Мысль. Для меня Красота — это чудо из чудес. Только ограниченные люди не судят по внешности. Настоящая тайна мира заключается в зримом, а не в сокровенном... Да, мистер Грей, боги были к вам милостивы. Но дары их недолговечны. Перед вами немного лет для жизни настоящей, совершенной, полной. Когда пройдет ваша юность, пройдет и красота вместе с нею; и вот вы вдруг откроете, что для вас не осталось больше побед, или вам придется довольствоваться обидными воспоминаниями о безвозвратно минувших победах, которые от этого будут вам казаться горше всяких поражений. Каждый месяц будет все приближать вас к чему-то ужасному... Время ведь ревнует вас и ведет войну с лилиями и розами, рассыпанными на вашем пути. Лицо ваше пожелтеет, щеки ввалятся, глаза потускнеют... Вы будете ужасно страдать. Ах! Пользуйтесь же вашей юностью, пока она еще не ушла. Не тратьте даром золото ваших дней, слушая скучных людей, пытаясь исправить безнадежные ошибки или отдавая свою жизнь невеждам, пошлякам и хамам. Все это — негодные цели и ложные идеи нашего века. Живите! Живите той чудной жизнью, что скрывается в вас! Пусть ничто для вас не пропадет. Вечно ищите новых и новых ощущений. Не бойтесь ничего! Новый гедонизм — вот что нужно нашему веку. Вы бы могли быть его видимым воплощением. Для такого, как вы, нет ничего невозможного. Мир принадлежит вам на короткое время. С первого взгляда я понял, что вы не подозреваете о том, что вы такое и чем бы вы могли быть. В вас было так много привлекательного для меня, что я почувствовал необходимость помочь вам познать самого себя. Я подумал, как было бы трагично, если бы вы не успели взять всего от жизни, потому что ведь юность ваша — такое короткое, даже слишком короткое мгновение!

Обыкновенные полевые цветы вянут, но они снова расцветают. Ракитник будет так же золотиться в будущем июне, как и теперь. Через месяц появятся пурпурные звездочки ломоносов, и год за годом зеленая ночь их листьев будет светиться своими пурпурными звездами. Мы же никогда не сможем вернуть своей юности. Пульс радости, который бьется в нас в двадцать лет, ослабевает. Наши члены теряют силы, чувства притупляются. Мы превращаемся в отвратительных кукол с неотвязными воспоминаниями о тех страстях, которых мы слишком боялись, и об обольстительных искушениях, которым мы не посмели поддаться. Молодость! Молодость! На свете ничего не существует, кроме нее!

Дориан Грей, широко раскрыв глаза, слушал с жадным вниманием. Ветка сирени выпала у него из рук на песок. Мохнатая пчелка прилетела и с минуту покружилась над ней; потом принялась карабкаться по овальному шару маленьких звездочек. Юноша следил за нею с тем странным интересом к ничтожным предметам, который мы стараемся вызвать в себе, желая заглушить волнение или смутные чувства, когда какая-нибудь страшная для нас мысль вдруг осаждает наш ум и принуждает сдаться.

Вскоре пчела улетела прочь. Он видел, как она вползла в пеструю чашечку тирского вьюнка. Цветок, казалось, вздрогнул и мягко закачался из стороны в сторону.

Неожиданно Холлуорд показался в дверях студии и энергичными жестами стал звать своих гостей в дом. Лорд Генри и Дориан переглянулись.

— Я жду! — крикнул Холлуорд. — Идите же! Освещение превосходное, а пить вы можете и здесь.

Они встали и медленно пошли рядом по дорожке. Мимо пронеслись две бело-зеленые бабочки, а в конце сада, на грушевом дереве, запел дрозд.

— Ведь вы рады, что встретились со мной, мистер Грей? — спросил лорд Генри, взглянув на своего спутника.

— Да, теперь я рад. Но не знаю, всегда ли так будет?

— Всегда! Какое ужасное слово! Я вздрагиваю, когда слышу его. Женщины так любят его употреблять. Они портят всякий роман, стараясь, чтоб он длился вечно. Кроме того, это слово ничего не значит. Единственная разница между капризом и страстью «на всю жизнь» та, что каприз длится немного дольше.

Когда они входили в студию, Дориан Грей дотронулся рукой до руки лорда Генри.

— В таком случае, пусть наша дружба будет капризом, — прошептал он, краснея от собственной смелости. Затем он взошел на подмостки и принял нужную позу.

Лорд Генри развалился в большом ивовом кресле и стал наблюдать за ним.

Одни лишь мазки кисти по полотну время от времени нарушали тишину, да иногда Холлуорд отступал на шаг, чтобы на расстоянии взглянуть на свою работу. В косых лучах солнца, струившихся в открытые двери, плясала и золотилась пыль. Тяжелый запах роз, казалось, проникал всюду.

Спустя четверть часа Холлуорд прекратил работу, посмотрел долгим взглядом на Дориана Грея, затем на свою картину, кусая конец длинной кисти и хмурясь.

— Совсем окончена! — воскликнул он наконец и, нагнувшись, тонкими красными буквами подписал свое имя в левом углу полотна.

Лорд Генри подошел и принялся рассматривать картину. Без сомнения, это было дивное произведение искусства, сходство также было поразительное.

— Ну, милый мой, поздравляю вас от всей души! — сказал он. — Это лучший портрет наших времен. Мистер Грей, подойдите сюда и взгляните сами.

Юноша вздрогнул, как человек, внезапно очнувшийся от сна.

— Уже в самом деле кончено? — пробормотал он, сходя с подмостков.

— Да, да, — подтвердил Холлуорд. — И вы сегодня прекрасно позировали. Я вам бесконечно благодарен.

— Это всецело благодаря мне, — вмешался лорд Генри, — не так ли, мистер Грей?

Дориан не ответил, но беззаботно подошел к своему портрету и повернулся к нему лицом. При взгляде на свое изображение он невольно отступил, и на щеках его вспыхнул на мгновение румянец удовольствия. Луч радости блеснул в его глазах, будто он в первый раз себя увидел. Он стоял, пораженный, без движения, смутно понимая, что Холлуорд говорил ему что-то, но не мог понять значения его слов. Сознание своей собственной красоты явилось ему словно откровение. Раньше он ее не чувствовал, и комплименты Бэзиля Холлуорда казались ему преувеличениями дружбы. Он их выслушивал, смеялся и забывал. Впечатления они на него не производили. Потом появился лорд Генри со своим панегириком молодости, со своим страшным предостережением о ее кратковременности. Это еще тогда взволновало Дориана, и теперь, глядя на отражение своей собственной красоты, он мало-помалу проникался смыслом слов лорда Генри. Да, наступит день, когда лицо его покроется морщинами и увянет, глаза потускнеют и выцветут, его стройные формы согнутся и изуродуются. Алость исчезнет с его губ, и золото потухнет на волосах. Жизнь, которая разовьет его душу, испортит его тело. Он станет отталкивающим, некрасивым и страшным.

При этой мысли острая боль, точно ножом, ударила его и привела в дрожь тончайшие фибры его души. Глаза его потемнели, стали похожи на аметисты и заволоклись туманом слез. Точно чья-то ледяная рука сжала ему сердце.

— Вам портрет не нравится? — спросил наконец Холлуорд, немного уязвленный непонятным молчанием юноши.

— Конечно, ему нравится, — сказал лорд Генри. — Да и кому бы это не понравилось! Это одно из величайших произведений современного искусства. Я дам вам за него все, что вы только спросите. Я должен иметь этот портрет.

— Он мне не принадлежит, Гарри.

— А кому же?

— Конечно, Дориану, — ответил художник.

— Какой он счастливец!

— Как это печально! — прошептал Дориан Грей, все еще не отрывая глаз от портрета. — Как это печально! Я состарюсь, стану уродливым и отвратительным, а этот портрет останется вечно юным. Он никогда не будет старше, чем в этот июньский день. О, если бы можно было сделать иначе! Если бы состарился не я, а он! За это... за это... я бы все отдал! Да, за это я не пожалел бы ничего на свете. За это я отдал бы свою душу.

— Вряд ли такая сделка понравилась бы вам, Бэзиль, — смеясь заметил лорд Генри. — Профессия ваша была бы тогда не из легких!

— Я бы сильно протестовал, Гарри, — сказал Холлуорд. Дориан Грей обернулся и посмотрел на него.

— Я верю этому, Бэзиль. Вы свое искусство любите больше, чем своих друзей. Я для вас не дороже какой-нибудь зеленой бронзовой фигурки. Пожалуй, ею вы дорожите больше!

Холлуорд был страшно поражен. Очень странно было слышать такие речи от Дориана. Что случилось? Юноша был очень рассержен. Лицо его покраснело, щеки пылали.

— Да, — продолжал он, — я для вас значу меньше, чем ваш Гермес из слоновой кости или серебряный фавн. Их вы всегда будете любить. А долго ли вы будете любить меня? До моей первой морщинки, вероятно? Я теперь знаю, что как только человек теряет свою привлекательную наружность, он теряет все. Ваша картина научила меня этому. Лорд Генри совершенно прав: молодость — единственное, что стоит ценить. Как только я замечу, что старею, я убью себя! Холлуорд побледнел и схватил его за руку.

— Дориан! Дориан! Не говорите так! У меня никогда не было такого друга, как вы, и никогда не будет. Неужели вы завидуете неодушевленным вещам, вы, который утонченнее и прекраснее всех вещей?

— Я завидую всему, чья красота не умирает. Я завидую этому портрету, который вы написали с меня. Зачем он навсегда удержит то, что я должен потерять? Каждая проходящая минута обкрадывает меня и дает что-то ему. О, если бы это было наоборот! Если бы картина могла меняться, а я оставался бы таким же, как сейчас. Зачем вы написали ее? Она когда-нибудь станет для меня насмешкой — жестокой насмешкой.

Горячие слезы залили его глаза; он вырвал руку и, бросившись на диван, спрятал лицо в подушках, как бы погруженный в молитву.

— Это ваша работа, Гарри, — с горечью сказал Холлуорд.

Лорд Генри пожал плечами.

— Это настоящий Дориан Грей, вот и все, — ответил он.

— Нет.

— А если нет, так при чем тут я?

— Вы должны были уйти, когда я просил вас об этом.

— Я остался по вашей просьбе.

— Гарри, я не могу ссориться разом с двумя лучшими своими друзьями; но вы оба заставили меня возненавидеть лучшее произведение, какое когда-либо выходило из-под моей кисти, и я уничтожу его. Что ж, ведь это только полотно и краски! Я не хочу, чтобы оно становилось между нами троими и портило наши отношения.

Дориан Грей поднял с подушек свою золотистую голову и с побледневшим лицом, полными слез глазами, следил за Холлуордом, пока тот подходил к столику с рисовальными принадлежностями, стоявшему около высокого, задернутого занавесью окна. Что он там делает? Его пальцы перебирали множество тоненьких трубочек и сухих кистей, как бы ища чего-то. Да, он искал длинный шпатель с тонким гибким стальным лезвием. Он нашел его наконец. Он собирается разрезать им полотно.

Заглушая рыдание, Дориан вскочил с дивана и, подбежав к Холлуорду, вырвал нож из его рук и отбросил его в дальний угол студии.

— Не делайте этого, Бэзиль, не делайте! — закричал он. — Это было бы убийством.

— Я рад, что вы наконец оценили мою работу, Дориан, — холодно проговорил Бэзиль, оправившись от удивления, — я думал, что вы ее никогда не оцените.

— Оценить ее? Да ведь я влюблен в нее, Бэзиль. Это — часть меня самого, я это чувствую.

— Ну прекрасно. Как только вы высохнете, вы будете покрыты лаком, вставлены в раму и отправлены домой. И тогда вы можете делать с собой все, что хотите, — и, пройдя через комнату, Бэзиль позвонил, чтобы подали чай, — Вы, конечно, выпьете чаю, Дориан? И вы также, Гарри? Или вы не любите наши незатейливые удовольствия?

— Я обожаю незатейливые удовольствия, — сказал лорд Генри. — Это — последнее спасение для сложных натур. Но я не люблю сцен, кроме сцен на подмостках. Какие вы оба нелепые! Кто это определил человека как разумное животное? По-моему, это было самое преждевременное из всех когда-либо высказанных определений. Человек обладает всем чем угодно, только не разумом. Впрочем, я рад этому, хотя бы и хотел, друзья мои, чтобы вы не ссорились из-за этой картины. Самое лучшее было бы отдать ее мне, Бэзиль. Этот глупый мальчик вовсе не желает ее иметь, а я желаю.

— Если вы отдадите ее кому-нибудь другому, Бэзиль, я никогда не прощу вам этого! — воскликнул Дориан Грей. — И я никому не позволю называть меня глупым мальчиком!

— Вы же знаете, что картина принадлежит вам, Дориан. Я подарил ее вам еще раньше, чем она существовала.

— И вы также знаете, что вы были чуть-чуть глупеньким, мистер Грей, и что вы, в сущности, ничего не имеете против того, чтобы вам напоминали о вашей крайней молодости.

— Еще сегодня утром я бы очень много имел против этого, лорд Генри.

— Ах, утром! Но с тех пор вы уже многое пережили!

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел лакей с подносом чая, который он и поставил на маленький японский столик. Послышалось звяканье чашек и пыхтенье старинного чайника. Мальчик внес два круглых фарфоровых блюда.

Дориан Грей подошел к столу и разлил чай. Остальные также медленно приблизились и, приподняв крышки, полюбопытствовали, что лежит на блюдах.

— Пойдемте сегодня в театр, — предложил лорд Генри. — Наверное, где-нибудь идет что-нибудь интересное. Я обещал обедать в Уайт-клубе, но только с одним старым приятелем, так что я могу телеграфировать ему, что я болен или что я не могу прийти вследствие более позднего приглашения. Мне кажется, что это будет довольно милая отговорка; она удивит его своим простодушием.

— Ах, ведь это такая тоска одеваться во фрак, — пробормотал Холлуорд, — и когда его оденешь, то чувствуешь себя так дико.

— Да, — задумчиво отвечал лорд Генри, — костюм девятнадцатого века отвратителен. Он такой мрачный и скучный. Единственный красочный элемент, сохранившийся в современной жизни, это порок.

— Право, вы не должны говорить таких вещей при Дориане, Гарри!

— При котором Дориане? При том, который разливает нам чай или который на картине?

— Ни при том, ни при другом.

— Мне бы хотелось пойти с вами в театр, лорд Генри, — заметил юноша.

— В таком случае вы и пойдете, и вы также, Бэзиль, не правда ли?

— Я, право, не могу. Я бы не хотел. У меня масса дел.

— Ну, так мы пойдем одни — вы и я, мистер Грей.

— Я буду страшно рад.

Бэзиль Холлуорд закусил губу и с чашкой чая в руке подошел к картине.

— Я останусь с настоящим Дорианом, — грустно проговорил он.

— Разве это настоящий Дориан? — вскричал оригинал портрета, подбегая к нему. — Я таков на самом деле?

— Да, вы именно таковы.

— Как это чудесно, Бэзиль!

— По крайней мере, вы таким выглядите, и изображение ваше никогда не изменится, — вздохнул Холлуорд. — А это что-нибудь да значит.

— Как люди хлопочут о постоянстве! — проронил лорд Генри. — А в конце концов даже в любви, это просто вопрос физиологии. Верность не имеет ничего общего с нашей волей. Молодые люди хотят быть первыми — и не бывают; старики хотят быть неверными — и не могут; вот и все, что можно сказать.

— Не ходите сегодня в театр, Дориан, — сказал Холлуорд. — Останьтесь, пообедайте со мной.

— Право, не могу, Бэзиль.

— Почему?

— Потому что я обещал лорду Генри пойти с ним.

— То, что вы сдержите свое обещание, не прибавит вам цены в его глазах. Он всегда нарушает свои собственные обещания. Я прошу вас не ходить.

Дориан Грей засмеялся и покачал головой.

— Я умоляю вас.

Юноша колебался; он кинул взгляд на лорда Генри, который, с чашкою в руке, наблюдал за ними, весело улыбаясь.

— Я должен идти, Бэзиль, — ответил он.

— Прекрасно, — сказал Холлуорд и, подойдя к столу, поставил свою чашку на поднос. — Уже поздно; а так как вам надо еще одеться, вам не следует терять времени. Прощайте, Гарри; прощайте, Дориан. Зайдите ко мне на днях... Приходите завтра!

— Непременно.

— Вы не забудете?

— Нет, конечно, нет! — воскликнул Дориан.

— И... Гарри!

— Хорошо, Бэзиль.

— Вспомните, о чем я просил вас в саду сегодня утром.

— Я позабыл об этом.

— Я доверяю вам.

— Я бы хотел доверять самому себе, — сказал лорд Генри смеясь. — Идемте, мистер Грей! Мой экипаж у подъезда, и я могу завезти вас домой. Прощайте, Бэзиль! Сегодня выдался интересный день.

Когда дверь за ними закрылась, Холлуорд бросился на диван, и на лице его появилось выражение боли.

ГЛАВА III

На следующий день в половине первого лорд Генри Уоттон вышел из своего дома на Керзон-стрит и направился в Олбани, намереваясь зайти к своему дяде, лорду Фермору, старому холостяку, очень умному, хотя и несколько грубоватому. Люди несветские считали его эгоистом, не получая от него особой выгоды; в своем же кругу он слыл за щедрого, так как прикармливал людей, казавшихся ему забавными. Отец лорда Фермора, в дни юности королевы Изабеллы, еще до появление на сцене Прима, был посланником в Мадриде, но в минуту каприза бросил дипломатическую карьеру, обидевшись на то, что его не назначили послом в Париж — пост, на который он считал себя вполне призванным по своему рождению, сибаритству, изысканному английскому стилю своих нот и по своей необыкновенной страсти к удовольствиям. Сын, бывший секретарем при отце, вышел в отставку вместе со своим принципалом — несколько опрометчиво, как тогда думали, — и, несколько месяцев спустя, унаследовав титул, принялся серьезно изучать великое аристократическое искусство ничегонеделанья.

Он имел два больших городских дома, но предпочитал жить в меблированных комнатах, находя это менее хлопотным, и чаще обедал и завтракал в клубе. Он уделял некоторую долю внимания своим угольным копям в средних графствах, оправдываясь в этой слабости к наживе рассуждением, что существенное преимущество углевладения для джентльмена заключается в возможности жечь дрова в собственном очаге.

В политике он принадлежал к партии тори, за исключением тех моментов, когда они брали верх: тогда он откровенно бранил их, называя шайкой радикалов. Он был идеалом для своего лакея, державшего его в подчинении, и грозой для большинства своих родственников, которыми он, в свою очередь, распоряжался. Только Англия могла породить его, и он всегда говорил, что страна оскудевает. Время его принципов уже миновало, зато многое можно было сказать в защиту предрассудков.

Лорд Генри, войдя в комнату, застал своего дядю в грубой охотничьей куртке курящим манильскую сигару и брюзжащим над «Таймс».

— Ну, Гарри, — встретил его старый джентльмен, — что тебя привело в такой ранний час? Я думал, что вы, денди, не встаете раньше двух и не выходите раньше пяти.

— Меня привело чисто родственное чувство, уверяю вас, дядя Джордж. Мне от вас кое-что нужно.

— Денег, наверное? — Лицо лорда Фермора недовольно скривилось. — Ну, садись и говори. Молодые люди теперь воображают, что деньги — все.

— Да, — промолвил лорд Генри, оправляя свою бутоньерку, — а когда они становятся старше, то приобретают в этом уверенность. Но мне не надо денег. Деньги нужны только тому, кто платит по своим счетам, дядя Джордж, а я по своим никогда не плачу. Кредит — вот капитал младших сыновей рода, и на этот капитал можно прекрасно жить. Кроме того, я всегда имею дело с поставщиками Дартмура, а потому они никогда мне не надоедают. Мне нужны от вас только сведения: конечно, не полезные — бесполезные сведения.

— Прекрасно; я могу сказать тебе все, что только есть в какой угодно Синей книге Англии, Гарри, хотя эти теперешние молодцы и пишут там массу глупостей. Когда я был дипломатом, все шло гораздо лучше. Но я слышу, теперь дипломаты допускаются по экзамену. Чего же тут можно ждать? Экзамены, сударь мой, это чистейший вздор, от начала до конца. Если человек — джентльмен, то он знает как раз столько, сколько нужно, а если он не джентльмен, то сколько бы он ни знал, все будет ему не впрок.

— Мистер Дориан Грей не помещен в Синих книгах, дядюшка Джордж, — медленно произнес лорд Генри.

— Мистер Дориан Грей? Кто он такой? — спросил лорд Фермор, хмуря свои густые белые брови.

— Затем-то я и пришел, чтоб узнать, дядя Джордж. Или, вернее, я знаю, кто он такой. Он внук последнего лорда Кельсо, мать его была Девере, леди Маргарита Девере. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о его матери. Какая она была? За кого вышла замуж? В свое время вы знали почти всех, так что могли знать и ее. Я сильно интересуюсь мистером Греем в настоящее время. Я только что с ним познакомился.

— Внук Кельсо! — эхом отозвался старый джентльмен. — Внук Кельсо!.. Конечно... Я близко знал его мать. Кажется, я даже был на ее крестинах. Она была поразительно красива, Маргарита Девере, и привела в бешенство всех молодых людей, когда сбежала с молодцом, не имевшим за душой ни копейки, с полнейшим ничтожеством, сударь мой, — какой-то субалтерн пехотного полка или что-то в этом роде. Конечно, я помню все, будто это вчера только случилось. Бедняга был убит на дуэли в Спа, спустя несколько месяцев после свадьбы. Это была ужасная история. Говорили, что Кельсо раздобыл какого-то низкого авантюриста, какого-то бельгийца-подлеца, чтобы тот оскорбил его зятя публично; подкупил его, сударь мой, подкупил, и тот пронзил молодца, как какого-нибудь голубка. Дело было замято, но, ей-богу, долгое время после того Кельсо в полном одиночестве съедал в клубе свой бифштекс. Он привез с собою дочь обратно, как я слышал, но она никогда больше не говорила с ним. О да, это было грязное дело. Она умерла через год. Так она оставила сына? Об этом я позабыл. Что же это за юноша? Если он похож на свою мать, он должен быть очень красивым юношей.

— Он очень красив, — подтвердил лорд Генри.

— Надеюсь, что он попадет в хорошие руки, — продолжал старик. — Ему достанется порядочный куш, если только Кельсо правильно распорядился деньгами. У матери его тоже были деньги. Все Селби целиком перешло ей от деда. Ее дед ненавидел Кельсо, считал его низкой скотиной. Да он таковым и был. Однажды явился в Мадрид во время моего пребывания там. Ей-богу, мне было стыдно за него. Королева несколько раз спрашивала меня о дородном англичанине, который всегда препирался с извозчиками о цене. Это была целая история. Я целый месяц не смел глаз показать при дворе. Надеюсь, что он лучше обращался со своим внуком, чем с кучерами.

— Я не знаю, — отвечал лорд Генри. — Я думаю, что юноша будет довольно состоятельным. Теперь он еще несовершеннолетний. Селби принадлежит ему, это я знаю. Он мне говорил. А... его мать была очень красива?

— Маргарита Девере была одно из красивейших созданий, какие мне когда-либо приходилось видеть, Гарри. Что заставило ее поступить, как она поступила, я никогда не мог понять. Она могла выйти замуж за кого бы только ни пожелала. Карлингтон сходил по ней с ума. Правда, она была романтична, как и все женщины этой семьи. Мужчины там немногого стоили, но женщины были, ей-богу, восхитительны. Карлингтон на коленях стоял перед ней, сам говорил мне это. Она же смеялась над ним, тогда как в целом Лондоне в то время не нашлось бы другой девушки, которая бы пред ним устояла. А кстати, Гарри, раз уж разговор зашел о глупых браках, что за ерунду рассказывал мне твой отец, будто Дартмур хочет жениться на американке? разве англичанки недостаточно хороши для него?

— Теперь ведь в моде жениться на американках, дядя Джордж.

— Я держу за англичанок против целого света, Гарри, — заявил лорд Фермор, ударяя кулаком по столу.

— Заклад за американками.

— Они недолго выдерживают.

— Длинные заезды их утомляют, но они бесподобны в скачках с препятствиями. Они берут их ловко с ходу. Я не думаю, чтобы у Дартмура было много шансов.

— Кто ее родные? — проворчал старый джентльмен. — Есть они у нее?

Лорд Генри покачал головой.

— Американки так же ловко умеют скрывать своих родственников, как англичанки свое прошлое, — сказал он вставая.

— Вероятно, она владелица свиной бойни?

— Надеюсь, что так, дядя Джордж, в интересах Дартмура. Я слышал, что свиной промысел в Америке наивыгоднейшая профессия после политики.

— Она хороша собой?

— Она держит себя, как красавица. Большинство американок так себя держат. В этом секрет их обаяния.

— Чего же эти американки не сидят в своей Америке? Ведь они всегда рассказывают, что там для женщин рай.

— Оно так и есть. Потому-то они, подобно Еве, так и стремятся его покинуть. Прощайте, дядя Джордж, — сказал лорд Генри. — Я опоздаю к завтраку, если останусь долее. Благодарю вас за нужные сведение. Я всегда люблю все знать о моих новых друзьях и ничего о старых.

— Где же ты завтракаешь, Гарри?

— У тети Агаты. Я сам напросился к ней с мистером Греем. Он ее последний протеже.

— Гм, скажи твоей тете Агате, Гарри, чтобы она больше не приставала ко мне со своими благотворительными воззваниями. Мне они до тошноты надоели. И с чего эта милая дама взяла, что у меня нет другого дела, как только подписывать чеки для ее глупых фантазий?

— Хорошо, дядя Джордж, я ей скажу; только это не возымеет никакого действия. Филантропы ведь теряют всякое чувство человеколюбия. Это их характерная черта.

Старый джентльмен одобрительно крякнул и позвал своего слугу. Лорд Генри через низкую арку вышел на Берлингтон-стрит и направился в сторону Бэрклей-сквер.

Так вот какова была история семьи Дориана Грея! Хоть она и была рассказана лорду Генри в общих чертах, она все-таки поразила его, наводя на мысль о необычном, почти современном романе. Прелестная женщина, ставящая на карту все ради страстной любви... Несколько недель безумного счастья, прерванных отвратительным вероломным преступлением. Месяцы безмолвной агонии и страданий, и затем появление в муках ребенка. Мать, унесенная смертью, мальчик, оставшийся в одиночестве, под тиранией старого бессердечного человека. Да, это был интересный фон. Он усложнял положение юноши, как бы делая его еще совершеннее. За всем прекрасным, что когда-либо существовало, всегда стояло что-то трагическое. Для расцвета даже самых заурядных цветов нужна работа целых миров... И как обворожителен был Дориан накануне, когда он сидел за обедом в клубе против лорда Генри, с устремленными на него глазами и с выражением смущенного удовольствия на полураскрытых губах, а красный абажур своим розовым отблеском оттенял расцветавшую красоту его лица. Говорить, рассказывать ему было почти то же, что играть на прекрасной скрипке. Он был отзывчив к легчайшим прикосновениям и вибрациям смычка... В этих психологических опытах воздействия было что-то увлекательное. Никакое другое занятие не могло сравниться с этим. Проецировать свою душу на какое-нибудь чужое изящное существо, на некоторое время дать ей побыть там; слышать эхо своих собственных идей, еще усиленное музыкой страсти и юности; как какую-нибудь изысканную жидкость или необыкновенный аромат переливать в другого свой собственный темперамент, — в этом было истинное наслаждение, быть может, самое полное из всех наслаждений, доставшихся в удел нашему ограниченному и вульгарному веку с его пошлыми стремлениями и грубочувственными удовольствиями... Этот юноша, по воле такого странного случая встретившийся лорду Генри в студии Бэзиля, к тому же представлял восхитительный тип, или, во всяком случае, таковой из него мог быть выработан. Все в нем дышало изяществом, белоснежной чистотой отрочества и истинной красотой, нашедшей воплощение в античных греческих скульптурах. Не было ничего, чего нельзя было бы с ним сделать. Из него можно было сделать титана или игрушку. Как жаль, что такой красоте суждено было увянуть!..

А Бэзиль? Как он был интересен с психологической точки зрения! Новая манера в искусстве, новый способ художественного проникновения в жизнь, так странно вызванные одним лишь видимым присутствием человека, ничего об этом не подозревавшего; безмолвная фея, обитавшая в дремучем лесу и незримо бродившая в чистом поле, вдруг без страха явила себя, подобно дриаде, потому что в душе художника, искавшей ее, уже проснулось предчувствие, которому одному лишь раскрываются дивные тайны; простые формы и образы вещей, так сказать, становились совершеннее и возвышались до степени символических ценностей, как бы являясь отражением каких-то иных, еще более совершенных форм, реализацией их идеи. Как это все было странно!

Нечто подобное лорд Генри припоминал в истории. Не Платон ли, этот художник мысли, впервые анализировал подобные отношения? Не Буонаротти ли выразил их в цветном мраморе, словно в ряде сонетов? Но в наш век это было странно.

Да, он попробует стать для Дориана Грея тем, чем юноша, сам того не подозревая, был для художника, создавшего дивный портрет. Он постарается властвовать над ним, — да уж наполовину и властвует. Он сделает этот необыкновенный дух своим. В этом сыне Любви и Смерти было что-то обаятельное.

Вдруг лорд Генри остановился и поглядел на дом. Он заметил, что прошел дом своей тетки и, улыбнувшись, повернул обратно. Когда он вошел в темноватую прихожую, дворецкий сказал ему, что все уже прошли завтракать. Отдав свою трость и шляпу одному из лакеев, лорд Генри вошел в столовую.

— Как всегда, с опозданием, Гарри! — встретила его тетка, качая головой.

Он придумал легкое извинение и, сев на пустое место возле нее, обвел взглядом сидевших за столом. Дориан, с румянцем удовольствия на щеках, застенчиво кивнул ему с противоположного конца стола. Против лорда Генри сидела герцогиня Гарлей, дама необыкновенно приветливая и живая, очень любимая всеми, кто ее знал, и имевшая в своем сложении те обширные пропорции, которые в женщинах, не обладающих титулом герцогини, признаются современными историками за полноту. Около нее, справа, сидел сэр Томас Бердон, член радикальной партии парламента, который в общественной жизни разделял взгляды своего лидера, а в частной поклонялся лучшим поварам, согласно мудрому и хорошо известному закону, обедая с консерваторами и в то же время разделяя образ мыслей либералов. Слева от герцогини занимал место мистер Эрскайн из Трэдлея, старый джентльмен, весьма образованный и симпатичный, который однако же впал в дурную привычку молчать, высказав, как он однажды объяснил леди Агате, все, что имел сказать, еще до своего тридцатилетнего возраста.

Ближайшей же соседкой лорда Генри оказалась миссис Ванделер, одна из самых давних приятельниц его тетки, женщина поистине святая, но так безвкусно одетая, что напоминала Псалтырь в плохом переплете. К счастью для лорда Генри, она имела своим соседом по другую сторону лорда Фауделя, умнейшую посредственность средних лет, господина столь же лысого и бессодержательного, как доклад министра в Палате общин; леди Ванделер разговаривала с ним с той напряженной серьезностью, которая, по замечанию лорда Генри, составляет единственно непростительное заблуждение всех истинно прекрасных людей и от которой ни одному из них никогда не удавалось освободиться.

— Мы говорим о бедном Дартмуре, лорд Генри, — закричала герцогиня, приветливо кивая ему через стол. — Вы думаете, он действительно женится на этой обворожительной молодой особе?

— Я думаю, что она решила женить его на себе, герцогиня.

— Как это ужасно! — воскликнула леди Агата. — Право же, кто-нибудь должен помешать этому.

— Я слышал из достоверных источников, что ее отец торгует мануфактурными товарами в Америке, — проговорил сэр Томас Бердон с надменным видом.

— Мой дядя уже высказал предположение, что это свиная бойня, сэр Томас.

— Мануфактурные товары! Что же это такое, американские мануфактурные товары? — спросила с ударением герцогиня, удивленно подымая свои толстые руки.

— Американские романы, — отвечал лорд Генри, кладя себе на тарелку перепелку.

Герцогиня была порядком озадачена.

— Не верьте ему, дорогая моя, — шепнула ей леди Агата, — он сам никогда не верит тому, что говорит.

— Когда Америка была открыта... — начал радикал и принялся за перечисление целого ряда скучных фактов. Подобно всем людям, старающимся исчерпать сюжет, он только исчерпывал внимание своих слушателей. Герцогиня вздохнула и прибегла к своей привилегии прерывать рассказчика.

— Я бы от души желала, чтобы Америка совсем никогда не была открыта! — воскликнула она. — В самом деле, теперь шансы наших молодых девушек совсем упали. Это несправедливо.

— Может быть, в конце концов Америка никогда и не была открыта, — вставил мистер Эрскайн. — Я бы скорее сказал, что она просто была найдена.

— О, я видела представительниц ее населения, — невпопад ответила герцогиня, — и я должна сознаться, что большинство из них замечательно привлекательны. И к тому же они хорошо одеваются. Они все свои туалеты выписывают из Парижа. Я бы сама хотела иметь на это средства.

— У них говорят, что когда хорошие американцы умирают, то они отправляются в Париж, — посмеиваясь проронил сэр Томас, у которого был неистощимый запас поношенных острот.

— В самом деле? А куда же деваются плохие американцы после смерти? — осведомилась герцогиня.

— Они отправляются в Америку, — процедил лорд Генри. Сэр Томас нахмурился.

— Боюсь, что ваш племянник предубежден против этой великой страны, — сказал он леди Агате. — Я ее изъездил вдоль и поперек. Мне предоставляли всегда специальные вагоны, тамошние директора в этом отношении всегда любезны. Уверяю вас, что поездка туда имеет большое образовательное значение.

— Но неужели мы непременно должны увидеть Чикаго, чтобы стать образованными? — жалобно спросил мистер Эрскайн. — Я, право, не в силах совершить такое путешествие.

Сэр Томас помахал рукой.

— Для мистера Эрскайна из Трэдлея весь мир сосредоточен на его книжных полках. Мы же, люди жизни, любим видеть вещи, а не читать о них. Американцы чрезвычайно интересный народ. Они в высшей степени разумны. Я думаю, что это их отличительная черта. Да, мистер Эрскайн, они абсолютно разумный народ. Уверяю вас, что американец никогда не делает глупостей.

— Как это ужасно! — вскричал лорд Генри. — Я могу вынести грубую силу, но грубый разум — вещь совершенно невыносимая. Руководствоваться рассудком — в этом есть что-то неблагородное. Это значит предавать интеллект.

— Я вас не понимаю, — проговорил сэр Томас краснея.

— А я понимаю лорда Генри, — улыбаясь прошептал мистер Эрскайн.

— Парадоксы все хороши в своем роде... — откликнулся баронет.

— Разве это был парадокс? — спросил мистер Эрскайн. — Я не думаю. Может быть, это и так. Так ведь путь парадоксов — путь истины. Чтоб испытать Действительность, надо ее видеть балансирующей на натянутом канате. Когда Истины становятся акробатами, мы можем судить о них.

— Боже мой! — сказала леди Агата. — Как вы, мужчины, рассуждаете. Я уверена, что никогда не пойму, о чем вы говорите. Ах, Гарри, я на тебя в страшной обиде. Зачем ты стараешься убедить нашего милого мистера Дориана Грея бросить Ист-Энд? Уверяю тебя, он был бы просто бесценен. Его игра так бы понравилась!

— Я хочу, чтобы он играл для меня, — и, улыбаясь, лорд Генри посмотрел на Дориана. Ответом ему был радостный взгляд.

— Но ведь они все так несчастны в Уайт-Чэпле, — продолжала леди Агата.

— Я могу сочувствовать всему, только не горю, — сказал лорд Генри, пожимая плечами. — Ему я сочувствовать не могу. Оно слишком некрасиво, слишком ужасно, слишком подавляюще. В современной симпатии горю есть что-то в высшей степени нездоровое. Следовало бы симпатизировать краскам, красоте, радостям жизни. Чем меньше сокрушений о язвах жизни, тем лучше.

— Однако же Ист-Энд очень важная проблема, — заметил сэр Томас, внушительно качая головой.

— Именно так, — отвечал молодой лорд, — это проблема рабства, а мы стараемся разрешить ее, забавляя рабов.

Политик проницательно взглянул на него.

— Что же вы в таком случае предлагаете взамен? Лорд Генри рассмеялся.

— Я ничего не хочу менять в Англии, кроме погоды, — ответил он. — Я совершенно довольствуюсь философским созерцанием. Но так как девятнадцатый век обанкротился благодаря перерасходу сострадания, то я бы предложил обратиться к науке, чтобы она нас направила на верный путь. Преимущество эмоций в том, что они вводят нас в заблуждение; преимущество же науки в том, что она лишена эмоций.

— Но ведь на нас лежит такая важная ответственность, — робко вставила миссис Ванделер.

— Ужасно важная, — повторила леди Агата. Лорд Генри взглянул в сторону мистера Эрскайна.

— Человечество относится к себе слишком серьезно. Это первородный грех мира. Если бы обитатели пещер умели смеяться, вся бы история сложилась иначе.

— Какая вы сильная поддержка! — проговорила герцогиня. — Я всегда чувствовала себя немного виноватой, приходя навещать вашу милую тетушку, так как я совсем не интересуюсь Ист-Эндом. Впредь я смогу смотреть ей в глаза не краснея.

— Румянец всегда очень к лицу, герцогиня, — заметил лорд Генри.

— Только в молодости, — ответила она. — Когда же краснеют старушки вроде меня, то это всегда очень дурной знак. Ах, лорд Генри, хотела бы я, чтобы вы научили меня, как снова стать молодой!

Он с минуту подумал.

— Можете вы припомнить какое-нибудь крупное прегрешение, совершенное вами в ранние годы, герцогиня? — спросил он, глядя на нее через стол.

— Даже, боюсь, очень многие! — воскликнула она.

— Так совершите их все вновь, — серьезно проговорил он. — Чтобы вернуть свою юность, надо просто лишь повторить свои безумства.

— Восхитительная теория! — воскликнула герцогиня. — Я непременно осуществлю ее на практике!

— Опасная теория! — процедил сэр Томас сквозь плотно сжатые губы. Леди Агата покачала головой, но не могла воздержаться от улыбки. Мистер Эрскайн слушал молча.

— Да, — продолжал лорд Генри. — Это одна из великих тайн жизни. Теперь большинство людей умирает от стараний сохранить здравый смысл и открывают, когда уже бывает слишком поздно, что единственное, о чем никогда не жалеешь, — это наши заблуждения.

За столом все засмеялись.

Лорд Генри стал своенравно играть этой мыслью, жонглировал ею и трансформировал, то оставляя, то вновь к ней возвращаясь; расцвечивал ее красками сияющей фантазии и окрылял парадоксами. По мере того, как он продолжал развивать свою мысль, хвала безумию превращалась в философию, и сама философия проникалась юностью и как будто звучала безумной музыкой наслаждения; в залитом вином наряде и венке из плюща, она, в вакхическом танце, неслась по холмам жизни, издеваясь над благонравием медлительного Силена. Факты разлетались перед ней, как испуганные духи лесов. Ее белые ноги попирали гигантскую давильню, на которой восседал мудрый Омар, и виноградный сок кипящей волной пурпурных пузырьков омывал их и красной пеной выступал на черных, отлогих краях чана. Это была необыкновенная импровизация. Лорд Генри чувствовал, что глаза Дориана Грея устремлены на него, и сознание, что среди его слушателей находился человек, инстинкты которого он желал разбудить, казалось, обостряло его ум и обогащало красками воображение. речь его была блестяща, фантастична и захватывающа. Он совершенно загипнотизировал своих слушателей, и они, улыбаясь, послушно следовали за его свирелью. Дориан Грей ни на минуту не сводил с него глаз; он сидел как завороженный, на губах его мелькала восхищенная улыбка, а потемневшие глаза загорались восторгом.

Действительность в костюме нашего века вошла в комнату в образе лакея, доложившего герцогине, что карета ждет ее внизу. Герцогиня в шутливом отчаянии заломила руки.

— Как это досадно! — воскликнула она. — Мне нужно уходить. Я должна заехать за своим мужем в клуб, чтобы завезти его на какой-то глупый митинг в Виллис-румс, где он будет председательствовать. Если я опоздаю, он, наверное, рассердится, а я стараюсь избегать сцен, когда на мне эта шляпка — она слишком хрупка. Одно грубое слово может ее разрушить. Нет, я должна идти, дорогая Агата. Прощайте, лорд Генри; вы просто восхитительны и ужасно развратительны. Я положительно не знаю, что и сказать о ваших взглядах. Вы должны как-нибудь прийти пообедать с нами. Во вторник. Вы свободны во вторник?

— Для вас я бы всех бросил, герцогиня, — проговорил лорд Генри с поклоном.

— О, это очень мило и очень дурно с вашей стороны. Итак, значит, вы придете? — И она выплыла из комнаты в сопровождении леди Агаты и других дам.

Когда лорд Генри снова опустился на стул, мистер Эрскайн обошел вокруг стола и, сев рядом, дотронулся до его руки.

— Вы говорите лучше всякой книги, — сказал он, — почему вы не напишете что-нибудь?

— Я слишком люблю читать книги, чтобы иметь желание их писать, мистер Эрскайн. Я бы, конечно, хотел написать роман, который был бы так же очарователен, как персидский ковер, и так же фантастичен. Но в Англии хватает читателей только на газеты, учебники и энциклопедии. Из всех народов мира англичане одарены наименьшим пониманием литературных красот.

— Боюсь, что вы правы, — ответил мистер Эрскайн. — Я сам когда-то имел литературные претензии, но уже давно их оставил. А теперь, мой дорогой, юный друг, если позволите так вас назвать, могу я вас спросить, действительно ли вы верите во все то, что говорили за завтраком?

— Я совсем позабыл, что я говорил, — улыбнулся лорд Генри. — Это было что-нибудь очень дурное?

— Очень дурное, действительно. В сущности, я считаю вас чрезвычайно опасным, и, если с нашей милой герцогиней что-нибудь случится, мы все возложим вину на вас. Но мне нравится разговаривать с вами о жизни. Мое поколение было скучное. Как-нибудь, когда вы устанете от Лондона, приезжайте в Трэдлей и изложите мне вашу философию наслаждения за стаканом чудесного бургундского, которым я, по счастью, обладаю.

— Мне будет очень приятно. Посещение Трэдлея доставило бы мне редкое удовольствие: он имеет прекрасного хозяина и дивную библиотеку.

— Вы ее пополните, — отвечал старый джентльмен с любезным поклоном. — А теперь я должен проститься с вашей милой тетушкой. Мне пора идти в Атенеум-клуб. Это час, когда мы там дремлем.

— В полном составе, мистер Эрскайн?

— Сорок из нас в сорока креслах. Таким образом мы готовимся стать Английской Академией литературы.

Лорд Генри рассмеялся и встал.

— А я пойду в парк! — воскликнул он.

Когда он выходил из двери, Дориан Грей тронул его за руку.

— Позвольте мне пойти с вами, — прошептал он.

— Но ведь вы, кажется, обещали Бэзилю Холлуорду зайти навестить его?

— Я предпочел бы пойти с вами. Да, я чувствую, что я должен с вами идти. Возьмите меня. И пообещайте все время со мной разговаривать! Никто не умеет так говорить, как вы.

— Ох, я сегодня уже довольно наговорился, — улыбаясь возразил лорд Генри. — Все, чего мне теперь хочется, это только наблюдать жизнь. Вы можете пойти, и будем наблюдать вместе со мною, если хотите.

ГЛАВА IV

Раз как-то днем, месяц спустя, Дориан Грей отдыхал, расположившись в роскошном кресле маленького кабинета лорда Генри в его доме на Мэйфэр. Это была в своем роде очаровательная комната, с высокими дубовыми панелями оливкового цвета, с бежевым фризом и с рельефными украшениями на потолке. По затянутому гранатовым сукном полу там и сям были разбросаны персидские пушистые шелковые коврики. На маленьком полированном столике стояла статуэтка Клодиона, а рядом лежал томик «Les Cent Nouvelles»[1] с многочисленными золотыми маргаритками на переплете работы Кловиса Эв, сделанном для Маргариты Валуа, избравшей эти цветы своей эмблемой. Несколько больших голубого цвета китайских ваз с тюльпанами украшали полку камина, а через слегка раздвинутые шторы окна проникал абрикосовый свет летнего лондонского дня.

Лорд Генри еще не вернулся. Он всегда опаздывал из принципа, заключавшегося в том, что пунктуальность — вор времени. Юноша с недовольным видом рассеянно перелистывал страницы роскошно иллюстрированного издания «Манон Леско», найденного им на одной из полок. Монотонное тиканье часов в стиле Людовика XIV раздражало его. У него даже появлялось желание уйти, не дождавшись хозяина.

Наконец послышались легкие шаги, и дверь отворилась.

— Как вы поздно, Гарри, — буркнул Дориан.

— Боюсь, что это не Гарри, мистер Грей, — отозвался высокий голос.

Дориан поспешно обернулся и вскочил на ноги.

— Простите, пожалуйста, я думал...

— Вы думали, что это мой муж. А это только его жена! Я должна буду сама вам представиться. Я вас отлично знаю по вашим фотографиям. Кажется, их у мужа семнадцать.

— Будто уж семнадцать, леди Генри?

— Ну, не семнадцать, так восемнадцать. И я видела вас с ним недавно в опере.

Разговаривая, она нервно смеялась и смотрела на него своими бегающими глазами цвета незабудки. Это была странная женщина; платья ее всегда были как бы придуманы в порыве безумия и надеты в бурю. Она всегда бывала в кого-нибудь влюблена, а так как страсть ее никогда не разделялась, то она сохранила все свои иллюзии. Она старалась быть эффектной, а выглядела только неряшливой. Звали ее Викторией, и она до страсти любила ходить в церковь.

— Это было на «Лоэнгрине», леди Генри?

— Да, это было на чудном «Лоэнгрине». Я вагнеровскую музыку предпочитаю всякой другой. Она такая громкая, что можно говорить и не слышать, что говорят другие. Это важное преимущество, не так ли, мистер Грей?

Тот же отрывистый смех сорвался с ее тонких губ, и пальцы ее принялись играть длинным разрезным ножом. Дориан улыбнулся и покачал головой.

— К сожалению, не могу с вами согласиться, леди Генри. Я никогда не разговариваю под музыку, по крайней мере, под хорошую музыку. Если же слушаешь дурную музыку, то, конечно, вменяется в обязанность заглушать ее разговорами.

— Ах, это один из взглядов Гарри, не правда ли, мистер Грей? Я всегда слышу мнение Гарри от его друзей. Только таким путем я их узнаю. Но вы не должны думать, что я не люблю хорошей музыки. Я ее обожаю, но я боюсь ее. Она делает меня слишком романтичной. Пианистов я прямо-таки боготворю, иногда даже двух сразу, как уверяет меня Гарри. Не знаю, в чем тут секрет. Может быть, в том, что они, как правило, иностранцы. Кажется, ведь они все иностранцы? Даже те, что родились в Англии, становятся со временем иностранцами, не правда ли? Это так умно с их стороны, и это так лестно для искусства. Это делает искусство совершенно космополитичным, не так ли? А вы ведь никогда не были ни на одном моем вечере, мистер Грей? Вы непременно должны как-нибудь прийти. Мне, конечно, не по средствам орхидеи, но я не жалею расходов на иностранцев. Они придают комнате такой живописный вид. Но вот и Гарри! Гарри, я вошла, чтобы посмотреть на тебя и что-то спросить — теперь я забыла, что именно, — а встретила здесь мистера Грея. Мы так приятно поговорили о музыке! Мы совершенно сошлись во взглядах, — или нет, кажется, совершенно разошлись. Но он был чрезвычайно мил, и я очень рада была его встретить.

— Я также весьма рад, моя дорогая, весьма рад, — сказал лорд Генри, дугой подымая свои темные брови и с улыбкой поглядывая на обоих. — Очень жалею, что я опоздал, Дориан. Мне надо было посмотреть кусок старой парчи на Уардор-стрит, и я должен был бесконечно долго за него торговаться. Нынче люди знают цену всему, но не видят ни в чем ценности.

— Мне, пожалуй, придется вас покинуть! — воскликнула после неловкого молчания леди Генри, внезапно и некстати засмеявшись. — Я обещала покататься с герцогиней. Прощайте, мистер Грей. Прощай, Гарри. Ты, должно быть, обедаешь не дома? И я также. Может быть, я увижу тебя у леди Торнбери?

— Возможно, дорогая, — сказал лорд Генри, запирая за ней дверь, когда она с видом райской птицы, бывшей всю ночь под дождем, выпорхнула из комнаты, оставив после себя легкий запах пачулей. Затем он закурил папиросу и развалился на диване.

— Никогда не женитесь на женщине с волосами соломенного цвета, Дориан, — заметил он, сделав несколько затяжек.

— Почему, Гарри?

— Потому что они слишком сантиментальны.

— Но я люблю сантиментальных людей.

— Не женитесь вообще, Дориан. Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства. И те и другие разочаровываются.

— Не думаю, чтобы я когда-нибудь женился, Гарри. Я слишком влюблен. Это один из ваших афоризмов. Я применяю его на практике, как, впрочем, и все, что вы говорите.

— В кого же вы влюблены? — спросил лорд Генри после паузы.

— В одну актрису, — краснея ответил Дориан. Лорд Генри пожал плечами.

— Это довольно банальный дебют.

— Вы бы не сказали этого, если бы увидели ее, Гарри!

— Кто же она такая?

— Ее зовут Сибилла Вэн.

— Никогда о ней не слыхал.

— И никто не слыхал. Но когда-нибудь все услышат. Она положительно гениальна!

— Милый мой, женщины вообще никогда не бывают гениальными. Они — декоративный пол. Им всегда нечего сказать, но они все говорят очаровательно. Они олицетворяют торжество материи над мыслью точно так же, как мы — торжество мысли над моралью.

— Гарри, как вы можете...

— Милый Дориан, это совершенная правда. Я сейчас занимаюсь изучением женщины, и поэтому мне лучше знать. Вопрос не так сложен, как я думал. Я нахожу, что в основном есть две категории женщин: бесцветные и накрашенные. Первые очень полезны. Если хотите приобрести респектабельную репутацию, стоит только посидеть с ними рядом за ужином. Женщины второй категории весьма обворожительны. Впрочем, они совершают одну ошибку: они красятся, чтобы выглядеть моложе. Наши бабушки красились, чтобы уметь блеснуть разговором. Rouge[2] и esprit[3] прежде бывали неразлучны. Теперь же этого нет; и раз только женщина может выглядеть на десять лет моложе своей дочери, она вполне удовлетворена. Что же касается разговора, то во всем Лондоне едва наберется пять женщин, с которыми стоит поговорить; да и то две из них не могут быть приняты в свет. Но все-таки расскажите мне про вашего гения. Давно вы с ней познакомились?

— Ах, Гарри, ваши слова пугают меня.

— Не обращайте на них внимания. Давно вы с ней знакомы?

— Недели три.

— Где же вы с нею встретились?

— Я расскажу вам Гарри, но вы не должны относиться к этому пренебрежительно. В конце концов, этого бы никогда не случилось, не встреться я с вами. Вы преисполнили меня дикой жаждой узнать жизнь. В следующие дни после нашей встречи что-то трепетало в моих жилах. Бродя по парку или по Пикадилли, я заглядывался на каждого встречного, с безумным любопытством спрашивая себя, какую жизнь он ведет. Некоторые меня привлекали. Другие наполняли ужасом. В воздухе носился какой-то сладкий яд. У меня появилась страстная жажда новых ощущений. Однажды вечером, часов в семь, я решил выйти на улицу в поисках этого нового. Я чувствовал, что наш серый, чудовищный Лондон, с мириадами людей, с его мерзкими грешниками и пленительными пороками, по вашему выражению, припас что-нибудь и для меня. Я воображал себе тысячи разных вещей. Опасность наполняла меня чувством наслаждения. Мне припомнилось все, что вы говорили мне в тот чудный вечер, когда мы в первый раз обедали вместе, — говорили о том, что поиски красоты составляют истинную тайну жизни. Не знаю, чего я собственно ожидал, но я вышел из дому и побрел в восточную часть города и вскоре заблудился в лабиринте грязных улиц и пыльных, лишенных травы скверов. Около половины девятого я проходил мимо какого-то третьеразрядного театра, с большими, яркими газовыми фонарями и пестрыми афишами. Отвратительный еврей в каком-то уморительном жилете стоял у входа, куря дрянную сигару. У него были лоснящиеся пейсы, а на грязной манишке сиял громадный бриллиант. — «Не угодно ли будет ложу, милорд?» — предложил он мне, снимая шляпу с видом изысканной вежливости. В нем было что-то, что меня очень позабавило, Гарри: это было такое чудовище! Я знаю, что вы будете надо мною смеяться, но я действительно вошел и заплатил целую гинею за ложу у сцены. И до сегодняшнего дня я еще не могу себе объяснить, почему я это сделал; а между тем, если бы я этого не сделал... мой дорогой Гарри, если бы я этого не сделал, я прозевал бы величайшее увлечение моей жизни. Я вижу, что вы смеетесь. Это ужасно с вашей стороны!

— Я не смеюсь, Дориан; по крайней мере, не над вами. Но вы не должны говорить: «величайшее увлечение моей жизни». Скажите — «первое», вы будете всегда любимы и всегда будете влюблены в любовь. «Une grande passion»[4] — привилегия людей, которым нечего делать. Это единственное занятие для нетрудящихся классов страны. Не бойтесь. Вас еще ждут впереди восхитительные переживания. Это только лишь начало.

— Неужели вы думаете, что у меня такая неглубокая натура? — гневно воскликнул Дориан Грей.

— Нет, я как раз думаю, что она у вас глубокая.

— Что вы хотите сказать?

— Милый мальчик, люди, которые любят лишь один раз в жизни, — действительно неглубокие люди. То, что они называют верностью и честностью, по-моему, — всего лишь летаргия привычки или недостаток воображения. Верность в чувстве то же самое, что постоянство в мысли, — просто признание своего бессилия. Верность! Когда-нибудь я займусь анализом этого чувства. В ней страсть к собственности. Есть много вещей, которые мы выкинули бы как ненужные, если б не боялись, что кто-нибудь другой их подберет. Но я не хочу прерывать вас. Продолжайте ваш рассказ.

— Хорошо, так я оказался сидящим в скверной маленькой ложе с вульгарным занавесом перед глазами. Я заглянул за занавес и оглядел театр: мишурное сооружение, все в купидонах с рогами изобилия, точно свадебный торт третьего разряда. Галерея и партер были почти полны, но оба яруса грязных лож пустовали, а в том, что они называли балконом, не было почти ни души. Какие-то женщины разносили апельсины и имбирное пиво, и вся публика ожесточенно щелкала орехи.

— Это, должно быть, очень напоминало славные дни британской драмы?

— Может быть, но тем не менее это было очень скверно. Я начинал уже задумываться, что мне предпринять, как вдруг обратил внимание на афишу. И как бы вы думали, Гарри, что они играли?

— Ну, что-нибудь вроде «Идиот» или «Немой не невинен». Кажется, что отцам нашим нравились такие пьесы.

Чем больше я живу, Дориан, тем все больше убеждаюсь, что то, что годилось для наших отцов, не годится для нас. В искусстве, как и в политике, les grand-peres out toujours tort[5]

— Эта пьеса была хороша и для нас, Гарри. Это был Шекспир, «Ромео и Джульетта». Должен сознаться, что сначала мне стало досадно за Шекспира, исполняемого в такой скверной дыре. И все же я был несколько заинтересован. Во всяком случае, я решил дождаться первого действия. Оркестр был ужасный, управлял им молодой еврей, сидевший за расстроенным пианино. От этой музыки я чуть не сбежал из зала, но наконец поднялся занавес и представление началось. Ромео был плотный пожилой человек, с наведенными жженой пробкой бровями, хриплым трагическим голосом и фигурой, точно пивной бочонок. Меркуцио был столь же плох. Его играл какой-то скверный комик, который вводил отсебятину и казался в весьма фамильярных отношениях с партером. Оба они были так же нелепы, как и декорации, которые, казалось, попали туда из деревенского балагана. Но Джульетта! Гарри, вообразите себе девушку едва семнадцати лет, с маленьким, точно цветок, личиком, с греческой головкой, с пышными косами темно-каштановых волос; глаза, точно фиалки, глубокие колодцы страсти, губы — словно лепестки розы. Она была самым дивным явлением, какое мне пришлось встретить в жизни. Вы говорили мне однажды, что пафос на вас не действует, но что красота, только красота могла бы вызвать на глаза ваши слезы. Гарри, я едва мог видеть эту девушку сквозь слезы, заструившиеся у меня из глаз. А ее голос — я никогда не слыхал такого! Сначала он был очень тихий, с глубокими, ласкающими нотами, каждая из которых отдельно проникала в ухо слушателя. Потом он стал громче и зазвучал, словно флейта или отдаленный гобой. В сцене же в саду в нем звучала вся колеблющаяся нега экстаза, которую слышишь перед наступлением ночи в пении соловья. А потом были моменты, когда в нем отдавалась дикая страсть скрипок. Вы знаете, как может волновать голос: ваш голос и голос Сибиллы Вэн — это две вещи, которых я никогда не забуду. Стоит мне закрыть глаза, и я слышу эти голоса, и каждый из них говорит мне разное. Я не знаю, которого слушаться. Почему мне не любить ее? Гарри, я люблю ее! Она для меня все в жизни! Каждый вечер я иду и смотрю, как она играет. Один вечер она — Розалинда, другой — Имоджена. Я видел ее умиравшей во мраке итальянского склепа, пившей яд с губ своего возлюбленного. Я следил за ее странствованиями в лесах Ардена, в костюме юноши, в курточке, плотно обтягивающих ноги штанах и изящной шапочке. Безумной она являлась перед преступным королем, подавая ему руту и горькие травы. Она была невинна, и черные руки ревности терзали ее тонкую, как тростник, шейку. Я видел ее во все времена, во всяких костюмах. Обычные женщины не волнуют так наше воображение — они ограничены своим веком. Никакое волшебство их не преображает. Их души нам так же знакомы, как их шляпки. Их всегда можно разыскать; ни в одной из них нет тайны. Утром они катаются в парке, а днем болтают за чаем, с вечной заученной улыбкой и хорошими манерами. Они, положительно, все — как на ладони. Но актриса! Как отличается от них актриса! Почему вы никогда не говорили мне, что любить стоит только актрису?

— Потому что я слишком многих из них любил, Дориан.

— О да, отвратительных созданий, с крашеными волосами и размалеванными лицами?

— Ну, не браните крашеные волосы и размалеванные лица. В них иногда есть странная прелесть, — сказал лорд Генри.

— Я жалею, что рассказал вам о Сибилле Вэн!

— Вы не могли не рассказать мне о ней, Дориан. Всю свою жизнь вы будете мне рассказывать все, что бы вы ни делали.

— Да, Гарри, кажется, что это так. Я не могу ничего от вас скрыть. Вы имеете на меня странное влияние. Если бы я когда-нибудь совершил преступление, то я бы пришел вам о нем поведать. Вы бы поняли меня.

— Такие люди, как вы, — своенравные солнечные лучи жизни, — не совершают преступлений, Дориан. Но все-таки я благодарен вам за комплимент. Ну а теперь скажите мне... Передайте мне спички, пожалуйста! Благодарю! ...Скажите мне, каковы же ваши отношения... с Сибиллой Вэн?

Дориан Грей вскочил с зардевшимися щеками и горящими глазами.

— Гарри! Сибилла Вэн — священна!

— Только к священным предметам и стоит прикасаться, Дориан, — произнес лорд Генри со странным волнением в голосе. — Но чего же вы сердитесь? Я полагаю, что когда-нибудь она будет вашей. Когда человек влюблен, он всегда начинает с того, что обманывает себя, и кончает тем, что обманывает других. Это то, что мир называет романом. Полагаю, что вы с ней, по крайней мере, познакомились?

— Конечно, познакомился. В первый же вечер, когда я был в театре, противный старый еврей пришел в ложу после представления и предложил провести меня за кулисы и познакомить с нею. Я разозлился на него и сказал, что Джульетта умерла уже несколько сот лет тому назад и останки ее покоятся в мраморном склепе в Вероне. Судя по его удивленному взгляду, он, вероятно, подумал, что я в тот вечер выпил слишком много шампанского или что-нибудь в этом роде.

— Не удивляюсь!

— Потом он спросил, не пишу ли я в газетах. Я ответил, что даже не читаю их. Он, казалось, был очень этим разочарован и поведал мне, что все драматические критики в заговоре против него и что все они продажны.

— В этом, я думаю, он не ошибался. Но с другой стороны, судя по их внешности, большинство из них вовсе не дорого стоит.

— Ну он, по-видимому, думал, что они ему не по карману, — засмеялся Дориан. — В это время огни в театре потушили, и я должен был уйти. Он настаивал, чтобы я попробовал каких-то сигар, которые он особенно рекомендовал, но я отказался и от этого. На следующий вечер я, конечно, снова пришел в театр. Увидев меня, он низко поклонился и стал уверять, что я — щедрый покровитель искусства. Он ужасно грубое животное, хоть и поклонник Шекспира. Раз он сказал мне с горделивым видом, что пятью своими банкротствами он обязан исключительно «барду», как он упорно называл Шекспира. Он считает, вероятно, это своей величайшей заслугой.

— Конечно, это заслуга, дорогой мой Дориан, очень большая заслуга. Большинство людей банкротятся, вкладывая слишком много в прозу жизни. Обанкротиться же на поэзии — это большая честь. Но когда же вы впервые заговорили с мисс Сибиллой Вэн?

— На третий вечер. Она играла Розалинду. Я не мог удержаться, чтобы не пойти за кулисы. Я бросил ей цветы, и она посмотрела на меня; по крайней мере, мне так показалось. Старый еврей настаивал. Он, казалось, решил во что бы то ни стало заставить меня пройти за кулисы, и я согласился. Мое нежелание с ней познакомиться было очень странно, не правда ли?

— Нет, не думаю.

— Дорогой Гарри, но почему?

— Я скажу вам это в другой раз как-нибудь. Теперь я хочу знать все про эту девушку.

— Про Сибиллу? О, она была так застенчива и мила. В ней еще много детского. Она с таким прелестным изумлением раскрыла глаза, когда я высказал ей свое мнение о ее игре, и она совсем, казалось, не сознавала своей силы. Должно быть, оба мы были немного смущены. Старик-еврей, осклабясь, стоял в дверях пыльной уборной, разглагольствуя что-то про нас обоих, пока мы, как дети, стояли и смотрели друг на друга. Он упорно называл меня «милордом», и я должен был уверять Сибиллу, что я вовсе не лорд. Она сказала мне простодушно: «Вы гораздо более похожи на принца! Я буду звать вас Прекрасный Принц».

— О, клянусь честью, Дориан, мисс Сибилла умеет говорить комплименты!

— Вы не понимаете ее, Гарри. Она просто относилась ко мне, как к действующему лицу какой-нибудь пьесы. Она совсем не знает жизни. Она живет с матерью, уставшей, увядшей женщиной, которая играла леди Капулетти в каком-то поношенном капоте и которая, судя по виду, знала лучшие дни.

— Я знаю этот вид. Он всегда меня угнетает, — пробормотал лорд Генри, рассматривая свои перстни.

— Еврей собирался рассказать мне ее историю, но я сказал, что это меня не интересует.

— Вы были правы. В трагедиях других людей всегда есть что-то бесконечно жалкое.

— Меня интересует только Сибилла. Что мне до того, каково ее происхождение? С головки до кончиков ее маленьких ножек она очаровательна, совершенна, божественна. Я хожу смотреть ее игру каждый вечер, и с каждым вечером она делается все чудеснее.

— Так вот отчего вы теперь никогда не хотите обедать со мной. Я так и думал, что у вас завелся какой-нибудь удивительный роман. Так оно и есть, но это не совсем то, чего я ожидал.

— Дорогой мой Гарри, ведь мы же ежедневно или завтракаем, или ужинаем вместе; и, кроме того, я был с вами несколько раз в опере, — сказал Дориан, раскрывая удивленно свои голубые глаза.

— Вы всегда приходите страшно поздно.

— Но я не могу удержаться, чтобы не ходить смотреть игру Сибиллы, хотя бы на один акт! — воскликнул он. — Я уже не могу жить без нее. И когда я думаю, какая чудная душа живет в ее тельце, как бы выточенном из слоновой кости, я просто преисполняюсь благоговения.

— Но сегодня вы можете пообедать со мною, Дориан, не правда ли?

Юноша покачал головой.

— Сегодня она — Имоджена, — ответил он, — а завтра она будет Джульеттой.

— Когда же она бывает Сибиллой Вэн?

— Никогда.

— Поздравляю!

— Какой вы несносный! В ней одной заключены величайшие героини всего мира. Она более чем одно лицо. Вы смеетесь, но я говорю вам, что она гениальна. Я люблю ее и должен заставить ее полюбить меня. Вы, знающий все тайны жизни, научите меня, как мне приворожить к себе Сибиллу

Вэн. Я хочу вызвать ревность Ромео. Я хочу, чтобы все умершие возлюбленные, услыхав наш смех, опечалились; чтобы дыхание нашей страсти вызвало к жизни их останки и отозвалось мукой в их прахе. Боже мой, Гарри, как я ее обожаю!

Говоря это, он бегал взад и вперед по комнате. Щеки его горели лихорадочным румянцем: он был страшно возбужден.

Лорд Генри следил за ним с тайным удовольствием. Как он теперь был не похож на того скромного, застенчивого мальчика, которого он встретил в студии Бэзиля Холлуорда! Все его существо, подобно цветку, развернулось и расцвело пламенно-алым цветом. Душа его освободилась из заточения, и Желание поспешило ей навстречу.

— Что же вы намерены делать? — спросил наконец лорд Генри.

— Я хочу, чтобы вы и Бэзиль пошли со мной посмотреть на ее игру. Я нисколько не боюсь за результаты. Вы будете не в силах отрицать ее талант. Затем мы должны вырвать ее из рук этого еврея. Она связана с ним контрактом на три года, по крайней мере — на два года и восемь месяцев, считая с этого времени. Я, конечно, должен буду ему что-то заплатить. Когда все это уладится, я сниму какой-нибудь театр в Вест-Энде и покажу ее в полном блеске. Она сведет с ума весь свет, как свела уже меня.

— Это немыслимо, мой милый!

— Да, так и будет. Она обладает не только техникой игры, высшим артистическим чутьем, но также и индивидуальностью; а вы часто говорили мне, что миром двигают не принципы, а индивидуальность.

— Ну хорошо, когда же мы пойдем?

— Погодите. Сегодня вторник. Ну, назначим на завтра. Завтра она играет Джульетту.

— Прекрасно. Так в Бристоле, в восемь часов?.. Я позову и Бэзиля.

— Нет, Гарри, пожалуйста, не в восемь. В половине седьмого. Мы должны быть там до поднятия занавеса. Вы должны увидеть ее в первой сцене, где она встречается с Ромео.

— Половина седьмого! Ну, и время! Это все равно что есть мясо с чаем или читать английский роман. Нет, в семь. Ни один джентльмен не обедает раньше семи. Вы увидите Бэзиля? Или, может быть, лучше мне ему написать?

— Милый Бэзиль! Я не видел его уже целую неделю. Это с моей стороны очень скверно; ведь он мне прислал портрет в чудеснейшей раме, выбранной им самим, и, хоть я и завидую немного своему портрету в том, что он на целый месяц моложе меня, но я должен сознаться, что я от него в восторге. Пожалуй, лучше будет, если вы напишете Бэзилю. Мне бы не хотелось видеться с ним с глазу на глаз — все, что он говорит, нагоняет на меня скуку. Он постоянно дает мне добрые советы.

Лорд Генри улыбнулся:

— Люди всегда удивительно любят отдавать то, что им нужнее всего самим! Это то, что я называю верхом щедрости.

— О, Бэзиль — милейший из людей, но мне кажется, что он немножко филистер. Я открыл это после того, как узнал вас, Гарри.

— Милый мой, все, что в Бэзиле есть очаровательного, он вкладывает в свои произведения. В результате оказывается, что у него для жизни не остается ничего, кроме предрассудков, принципов и здравого смысла. Из всех художников, которых я знал, в жизни интересными были только те, которые как художники никуда не годились. Хорошие художники все отдают искусству и потому сами по себе вовсе не интересны. Великий поэт, то есть истинно великий, оказывается самым непоэтичным из всех созданий; а второстепенные бывают просто обворожительны. И чем слабее их рифмы, тем сами они выглядят поэтичнее. Уже одно появление в свет томика неважных сонетов делает человека неотразимым. Он переживает в себе ту поэзию, которую не в силах выразить на бумаге; другие же в поэзии высказывают то, чего не имеют смелости внести в жизнь.

— Не знаю, так ли это, Гарри, — сказал Дориан Грей, выливая на свой носовой платок духи из стоявшего на столе большого флакона с золотой пробкой. — Должно быть, так, раз вы это говорите. Ну, а теперь мне пора: Имоджена ждет меня. Не забудьте про завтрашний день!.. Прощайте!

Когда он вышел, тяжелые веки лорда Генри, опушенные длинными ресницами, закрылись, и он отдался своим думам. Без сомнения, немногие люди интересовали его в такой степени, как Дориан Грей; и, тем не менее, то, что юноша обожал кого-то другого, кроме него, не причиняло ему ни малейшего укола досады или ревности. Он был даже рад: при этом условии изучение делалось еще интереснее. Всегда чувствуя влечение к научным методам, лорд Генри, однако, обычные предметы изучения находил тривиальными и незначительными. Таким образом он мало-помалу стал производить вивисекцию сначала над самим собой, а потом и над другими. Человеческая жизнь — вот что казалось ему единственно достойным исследования. Все другое теряло по сравнению с ней всякую цену. Правда, человеку, наблюдающему жизнь в самом горниле радостей и горестей, трудно сохранить маску ледяного спокойствия и устоять против дурмана удушливых паров, заволакивающих воображение чудовищными образами и безобразными кошмарами. В этой изысканной забаве таились яды такие тонкие, что, изучая их свойства, трудно было не заболеть самому, и гнездились болезни столь странные, что всякий, стремившийся понять их природу, вынужден был сам пройти через них. И все-таки какая огромная награда ждет человека! Каким прекрасным казался потом мир! Подмечать роковую логику страсти и эмоциональную, красочную жизнь интеллекта, наблюдать, где они сходятся и где расходятся, в каком пункте сливаются воедино и где между ними возникает противоречие — разве это не наслаждение? Что за дело до того, какой ценой оно покупалось? За каждое неизведанное ощущение не жаль заплатить чем угодно.

Лорд Генри понимал, — и это зажигало радостью его карие агатовые глаза, — что музыка нескольких слов, произнесенных его певучим голосом, обратила душу Дориана Грея к этой прелестной девушке и склонила душу в обожании перед нею. Юноша в значительной мере был его созданием. Это он, лорд Генри, ускорил его развитие. Это уже что-нибудь да значило. Обычные люди ждут, чтобы жизнь сама раскрыла им свои тайны, но для немногих, для избранных, тайны жизни открываются прежде, чем покрывало будет сдернуто с нее. Иногда это достигается с помощью искусства, нередко литературы, которая имеет дело непосредственно со страстями и с умом. Но иногда ту же самую роль выполняет личность, наделенная сложной психикой, и создает настоящее произведение искусства, ибо и сама жизнь имеет свои шедевры, подобно поэзии, скульптуре и живописи.

Да, юноша рано созрел. Он собирал урожай еще весною. Пульс и страсть юности бились в нем, и он начинал это сознавать. Наблюдать за ним было наслаждением. С его прекрасным лицом и дивной душой он весь был каким-то чудом. Что за дело до того, к чему все это приведет! Он походил на тех изящных героев пьес или мистерий, чьи радости кажутся нам чуждыми, но чьи страдание будят в нас чувство красоты и чьи раны алы, как розы.

Душа и тело, тело и душа — какая это загадка! В душе таятся животные инстинкты, а тело посещают минуты одухотворения. Чувства могут очищать, а ум — загрязнять. Кто в состоянии указать, где кончается телесный импульс и начинается психический? До чего близоруки обычные догматические формулы психологов! И тем не менее, как трудно остановиться на взглядах той или другой школы! Неужели душа лишь тень, заключенная в греховную оболочку? Или тело действительно скрыто в душе, как думал Джордано Бруно? Разграничение духа и материи непостижимо, как непостижимо и их слияние.

Лорд Генри задумался над тем, сумеем ли мы когда-нибудь возвести психологию в степень абсолютно точной науки, для которой действительно было бы понятно каждое сокровенное жизненное проявление? До сих пор мы обыкновенно не понимали самих себя и очень редко понимали других. У опыта не было никакой этической ценности: это было лишь название, которое люди дали своим ошибкам. В большинстве случаев моралисты смотрели на опыт как на средство предупреждения, признавали за ним известное нравственное значение в образовании характера, превозносили его, как наставника, учившего, чему следовать и чего избегать. Но в нем не было движущей силы, и он оставался так же мало действен, как и сама совесть. Он свидетельствовал лишь об одном: что наше будущее будет походить на наше прошедшее; что грехи, совершенные нами однажды с отвращением, мы будем повторять много раз, но уже с радостью.

Лорду Генри было ясно, что только при помощи экспериментального метода можно было прийти к какому-нибудь научному анализу страстей. И Дориан Грей был, несомненно, подходящим для этого объектом, обещавшим, казалось, богатые и плодотворные результаты. Его внезапная безумная любовь к Сибилле Вэн представляла интерес в психологическом отношении. Конечно, большую роль в этом увлечении играло любопытство, любопытство и жажда новых ощущений; тем не менее это была не простая, а очень сложная страсть. То, что в ней было чисто чувственным инстинктом юности, в представлении самого юноши превращалось во что-то идеальное и по этой самой причине становилось весьма опасным. Это была одна из тех страстей, в происхождении которых мы обманываемся и которые тем сильнее овладевают нами. Наиболее слабыми импульсами для нас оказываются те, к которым мы можем отнестись сознательно. И нередко бывает, что, думая произвести опыт над кем-нибудь другим, мы производим его над самим собой.

В то время, как лорд Генри сидел и раздумывал над этим, раздался стук в дверь, и в комнату вошел лакей, чтобы на-помнить, что пора было одеваться к обеду. Лорд Генри встал и выглянул в окно на улицу. Заходящее солнце окрашивало багряным золотом верхние окна противоположных домов. Стекла их горели, словно куски расплавленного металла. Небо над ними походило на поблекшую розу. Лорд Генри вспомнил о молодой, окрашенной пламенем любви жизни Дориана Грея и снова задумался о том, как эта жизнь кончится.

Когда в половине первого ночи он вернулся домой, то нашел на столе в передней телеграмму. Он распечатал ее: она была от Дориана Грея и извещала о его помолвке с Сибиллой Вэн.

ГЛАВА V

— Мама, мама, я так счастлива! — шептала девушка, пряча лицо в коленях поблекшей, с усталым видом женщины, которая, повернувшись спиной к яркому, резкому свету, сидела в единственном кресле, украшавшем жалкую гостиную. — Я так счастлива! — повторяла она. — И ты тоже должна быть счастлива!

Миссис Вэн вздрогнула и судорожно обняла набеленными худыми руками голову дочери.

— Счастлива! — повторила она. — Я только тогда счастлива, Сибилла, когда вижу тебя на сцене. Ты не должна больше ни о чем думать, только о своей игре. Мистер Айсакс был очень добр к нам, и мы задолжали ему.

Девушка подняла голову и надула губки.

— Деньги, мама? — вскричала она. — При чем тут деньги? Любовь важнее денег.

— Мистер Айсакс дал нам пятьдесят фунтов авансом, чтобы расплатиться с нашими долгами и надлежащим образом снарядить Джеймса. Ты не должна этого забывать, Сибилла. Пятьдесят фунтов — очень большая сумма. Мистер Айсакс был к нам очень внимателен.

— Он не джентльмен, мама, и я ненавижу его манеру разговаривать со мною, — возразила девушка, подымаясь и отходя к окну.

— Я не знаю, как бы мы устроились без него, — жалобно отвечала пожилая женщина.

Сибилла Вэн мотнула головой и рассмеялась.

— Мы больше в нем не нуждаемся, мама. Прекрасный Принц распоряжается теперь нашей жизнью...

Потом она остановилась. Румянец залил ее щеки. Быстрое дыхание полураскрыло лепестки ее дрогнувших губ. Горячий порыв страсти пронесся над нею и привел в волнение нежные складки ее платья.

— Я люблю его, — проговорила она просто.

— Глупое дитя! Глупое дитя! — твердила мать, как попугай. Движение ее скрюченных, покрытых фальшивыми камнями пальцев придавало словам что-то жутко нелепое.

Девушка снова засмеялась. Радость пойманной птицы звучала в ее голосе, и его мелодия передалась блеску ее глаз. Она закрыла их на мгновение, как бы желая скрыть тайну. А затем, когда она их вновь открыла, они были затуманены мечтой.

С потертого кресла вещала к ней тонкогубая Мудрость, намекала на осторожность, повторяла изречение из книги трусости, выдающей себя за здравый смысл. Сибилла не слушала. Она была свободна в своей темнице страсти. Ее принц, Прекрасный Принц, был с нею. Она призвала Память, чтобы вызвать его образ. Она послала свою душу на поиски за ним, и душа привела его к ней. Его поцелуй снова горел на ее губах. Ее веки чувствовали его горячее дыхание.

Тогда Мудрость изменила тактику и заговорила о необходимости проверить, навести справки. Может быть, этот юноша богат. Если так, то можно подумать и о браке. Но волны хитрых речей разбивались об уши Сибиллы. Искусные стрелы ее не задевали. Она видела движение тонких губ и улыбалась.

Вдруг она ощутила потребность говорить. Насыщенное словами молчание волновало ее.

— Мама, мама! — воскликнула она. — За что он так сильно меня любит? Я знаю, за что я люблю его. Я люблю его за то, что он сам олицетворение Любви. Но что он видит во мне? Я недостойна его. И все-таки, — почему, я не знаю, — хотя я чувствую себя гораздо ниже его, это чувство меня не унижает. Напротив, я чувствую себя гордой, ужасно гордой. Мама, любила ли ты моего отца так, как я люблю Прекрасного Принца?

Пожилая женщина побледнела под грубым слоем пудры, покрывавшей ее щеки, а сухие губы ее искривились гримасой боли.

Сибилла бросилась к ней, обвила руками ее шею и поцеловала ее.

— Прости меня, мама. Я знаю, тебе больно говорить о нашем отце. Но это ведь только оттого, что ты слишком его любила. Не смотри так печально! Я сегодня так счастлива, как ты была двадцать лет тому назад. Ах, позволь мне быть счастливой на всю жизнь!

— Дитя мое, ты еще слишком молода, чтобы думать о любви. Кроме того, что ты знаешь об этом молодом человеке? Ты даже не знаешь его имени. Вся эта история в высшей степени неприлична, и, право, именно теперь, когда Джеймс уезжает в Австралию и у меня столько хлопот с ним, я должна сказать, что ты бы могла выказать более благоразумия. Хотя, как я уже раньше сказала, если он богат...

— Ах, мама, мама, позволь мне быть счастливой! Миссис Вэн взглянула на нее и одним из тех фальшивых театральных жестов, которые нередко у актеров становятся чем-то вроде второй натуры, заключила дочь в свои объятия. В это мгновение дверь отворилась, и в комнату вошел юноша с всклокоченными каштановыми волосами. Он был довольно плотного сложения, с очень крупными руками и ногами и несколько неуклюжими манерами. В нем отсутствовала утонченность, отличавшая его сестру. Трудно было угадать между ними столь близкое родство.

Миссис Вэн посмотрела на сына, и улыбка ее стала еще шире. Сын в эту минуту заменял ей публику, и она чувствовала, что они с дочерью представляют интересное зрелище.

— Кажется, ты и мне могла бы оставить несколько поцелуев, Сибилла, — проговорил юноша с добродушным ворчаньем.

— Ах, да ведь ты уже не любишь поцелуи, Джеймс, — воскликнула девушка. — Ты ужасный старый медведь! — и, перебежав через комнату, она обняла его.

Джеймс Вэн с нежностью заглянул в лицо сестры.

— Мне хотелось бы, чтобы ты пошла со мной погулять, Сибилла. Не думаю, чтобы когда-нибудь я снова увидел этот ужасный Лондон. По крайней мере, я этого не хочу.

— Сын мой, не говори таких страшных вещей, — прошептала миссис Вэн, со вздохом принимаясь чинить какой-то яркий костюм для сцены. Она была немного разочарована тем, что он не присоединился к их группе; это бы увеличило театральную картинность положения.

— Почему же, мама? Я и вправду так думаю.

— Ты огорчаешь меня, мой сын. Я верю, что ты вернешься из Австралии хорошо обеспеченным. Я думаю, в колониях нет светского общества, по крайней мере, общества с моей точки зрения. Так что, когда ты разбогатеешь, ты должен будешь вернуться и поселиться в Лондоне.

— Свет, общество! — пробормотал юноша. — Очень мне это нужно! Я бы хотел заработать немного денег, чтобы освободить тебя и Сибиллу от сцены. Я ненавижу ее.

— О Джеймс! — Сибилла рассмеялась. — Какой же ты ворчун! Но ты в самом деле пойдешь со мной гулять? Это будет чудесно! Я боялась, что ты пойдешь прощаться с кем-нибудь из твоих друзей — с Томом Гарди, подарившим тебе эту ужасную трубку, или с Нэдом Лонгтоном, который издевается над тем, что ты ее куришь. Ты очень любезен, посвятив мне свой последний день. Куда же мы пойдем? Пойдем в парк.

— Я слишком обтрепан, — ответил юноша хмурясь. — В парк ходит только шикарная публика.

— Глупости, Джеймс! — шепнула она, поглаживая рукав его потрепанного пальто.

Джеймс с минуту колебался.

— Ну, хорошо, но не одевайся слишком долго! Сибилла уже, пританцовывая, выбежала из комнаты и, напевая, поднималась по лестнице. Ее маленькие ножки уже стучали где-то наверху.

Джеймс несколько раз прошелся по комнате. Затем он по-вернулся к молча сидевшей в кресле матери.

— Мама, мои вещи готовы?

— Все готово, Джеймс, — ответила она, не подымая головы от работы. Уже несколько месяцев она испытывала неловкость, оставаясь наедине со своим серьезным суровым сыном. Ее мелкая, неискренняя душа смущалась, когда их глаза встречались. Она спрашивала себя, не подозревает ли он чего-нибудь. Молчание, — потому что он не делал больше никаких замечаний, — сделалось для нее невыносимым. Она принялась жаловаться. Женщины, защищаясь, всегда нападают, а их наступление часто кончается неожиданной и необъяснимой сдачей. — Я надеюсь, что тебе понравится жизнь моряка, Джеймс, — сказала она. — Ты должен помнить, что это твой собственный выбор. Ты бы мог поступить в контору нотариуса. Нотариусы — люди очень почтенные, и в провинции их часто приглашают на обеды в лучшие семьи.

— Я ненавижу конторы и клерков, — отрезал Джеймс. — Но ты совершенно права. Я сам выбрал свою жизнь. Все, что я могу сказать, это — береги Сибиллу. Смотри, чтобы с ней не случилось беды. Мама, ты должна охранять ее.

— Джеймс, ты, право, говоришь странные вещи. Конечно, я смотрю за Сибиллой.

— Я слышал, что какой-то господин каждый вечер приходит в театр и разговаривает с ней за кулисами. Это правда? Что ты на это скажешь?

— Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Джеймс. В нашей профессии мы привыкли получать множество самых лестных знаков внимания. Одно время я сама, бывало, получала массу букетов. Это было тогда, когда игру действительно понимали. Что же касается Сибиллы, то я еще не знаю, серьезна ее привязанность или нет. Но нет сомнения, что молодой человек, о котором идет речь, — настоящий джентльмен. Он всегда чрезвычайно вежлив со мною. Кроме того, у него вид богатого человека, а присылаемые им цветы восхитительны.

— А между тем вы даже не знаете его имени, — резко заметил юноша.

— Нет, — невозмутимо отвечала его мать, — он еще не сказал своего настоящего имени. Мне кажется, что это даже очень романтично. Он, вероятно, принадлежит к аристократическому кругу.

Джеймс Вэн закусил губу.

— Смотри за Сибиллой, мама, — повторил он, — смотри за ней.

— Сын мой, ты меня чрезвычайно огорчаешь. Сибилла всегда находится на моем особом попечении. Конечно, если этот джентльмен богат, то для нее нет причины не вступить с ним в брак. Я уверена, что он аристократ. Он так выглядит, я должна сказать. Для Сибиллы он был бы блестящей партией.

Они бы составили очаровательную пару. Его красота просто замечательна. Все на нее обращают внимание.

Юноша что-то пробормотал про себя и побарабанил по стеклу окна своими грубыми пальцами. Он только обернулся, чтобы что-то сказать, но дверь отворилась, и Сибилла вбежала в комнату.

— Как вы оба серьезны! — воскликнула она. — Что случилось?

— Ничего, — сказал он. — Я думаю, что иногда не мешает быть серьезным. Прощай, мама. Я буду обедать в пять часов. Все уложено, кроме моих рубашек, так что тебе нечего беспокоиться.

— Прощай, сын мой, — ответила мать, кивая ему с видом оскорбленного достоинства.

Ее чрезвычайно задевал принятый им тон, и что-то в его взгляде пугало ее.

— Поцелуй меня, мама, — попросила девушка. Ее похожие на цветок губы прикоснулись к увядшей щеке и растопили сковавший ее иней.

— Дитя мое! Дитя мое! — воскликнула миссис Вэн, возводя глаза к потолку в поисках воображаемой галереи зрителей.

— Идем, Сибилла, — нетерпеливо позвал Джеймс. Он ненавидел аффектацию, к которой была склонена его мать.

Они вышли на обдуваемые ветерком, полные солнечного блеска улицы и пошли по невзрачной Юстон-Род. Прохожие в изумлении оглядывались на угрюмого, тяжеловесного юношу в поношенном, скверно сидевшем костюме, который шел в сопровождении такой грациозной, изящной девушки. Он напоминал простого деревенщину-садовника с прелестной розой.

Джеймс временами хмурился, когда ловил вопросительный взгляд какого-нибудь встречного. От сосредоточенных на нем взглядов он чувствовал неловкость, которая к гениям приходит на склоне лет и которая никогда не покидает людей заурядных. Напротив, Сибилла не замечала производимого ею впечатления. Ее любовь улыбкой дрожала на ее устах. Она думала о Прекрасном Принце и, чтобы можно было о нем больше думать, она совсем о нем не говорила. Она болтала о корабле, на котором уезжал Джеймс, о золоте, которое он, конечно, найдет, о прекрасной, богатой девушке, которую ему представится случай спасти от злых разбойников в красных рубашках... Потому что ведь не останется же он на всю жизнь матросом, или третьим помощником капитана, или кем он там теперь собирается сделаться! О нет! Жизнь матроса ужасна. Подумайте только: быть закупоренным в отвратительном корабле, куда хотят ворваться громадные, горбатые волны, а грозный ветер сгибает мачты и яростно рвет паруса в длинные, стонущие клочья! Джеймс должен оставить судно в Мельбурне, вежливо проститься с капитаном и сразу же отправиться на золотые прииски. Раньше, чем через неделю, он наткнется на большой самородок чистого золота, самый большой из когда-либо найденных, и привезет его на побережье в повозке, охраняемой шестью вооруженными полисменами. Разбойники трижды нападут на них, но будут отбиты после жестокой стычки. Или нет... Он вовсе не пойдет на прииски. Ведь это ужасные места, где люди напиваются и убивают друг друга в тавернах и бранятся грубыми словами. Джеймс будет славным овцеводом, и однажды вечером, когда он будет возвращаться верхом домой, он увидит красавицу, увозимую разбойником на черном коне; он погонится за ними и освободит ее. Она, конечно, влюбится в него, а он в нее, они повенчаются, вернутся домой и будут жить в Лондоне в громадном доме.

Да, Джеймса ожидало прекрасное будущее. Но он должен быть благоразумен, не терять спокойствие духа и не сорить попусту деньгами. Она только на год старше его, но гораздо лучше знает жизнь. Он также должен обещать ей писать с каждой почтой и каждый вечер, перед отходом ко сну, читать молитвы. Бог ведь очень добр и будет охранять его. Она также будет за него молиться, и через несколько лет он вернется назад очень богатым и счастливым.

Юноша уныло слушал сестру и не возражал. С тяжелым сердцем уезжал он из дому. Но не одно это делало его мрачным и печальным. При всей своей неопытности он все-таки ясно сознавал опасность положения Сибиллы. Этот молодой денди, ухаживавший за ней, вряд ли имел хорошие намерения по отношению к ней. Он был джентльмен, и Джеймс ненавидел его за это, ненавидел каким-то странным классовым инстинктом, в котором не мог дать себе отчета и который именно в силу этого тем сильнее владел им. Он также сознавал всю суетность и мелочность натуры своей матери и видел в ней неизбежную гибель для Сибиллы и ее счастья. Дети сначала только любят своих родителей; становясь старше, они начинают их судить; и только в редких случаях они их прощают.

Его мать! Он имел намерение задать ей один вопрос, который мучил его уже много месяцев. Случайная, слышанная им в театре фраза, шепотом сказанная насмешка, долетевшая до его ушей однажды вечером, во время ожидания перед дверью на сцену, вызвала в нем целую вереницу ужасных мыслей. Воспоминание об этом действовало как удар плети по лицу. Он сдвинул брови так, что между ними прорезалась глубокая морщина, и с гримасой боли судорожно закусил нижнюю губу.

— Ты ни слова не слышишь из того, что я говорю тебе, Джеймс! — воскликнула Сибилла. — А я строю самые восхитительные планы твоего будущего. Скажи же хоть что-нибудь!

— Что же ты хочешь, чтобы я сказал?

— О! что ты будешь хорошим мальчиком и не забудешь нас, — отвечала она, улыбаясь ему.

Он пожал плечами.

— Ты, кажется, скорее забудешь меня, чем я тебя, Сибилла.

Она покраснела.

— Что ты хочешь сказать, Джеймс?

— У тебя есть новый друг, я слышал. Кто он? Почему ты мне о нем не говорила? Он не желает тебе добра.

— Стой, Джеймс! Ты не должен ничего говорить против него. Я люблю его.

— Да ведь ты даже не знаешь его имени. Кто он такой? Я имею право знать!

— Его называют Прекрасным Принцем. Разве тебе не нравится это имя? О, глупый ты мальчик! Ты бы всегда должен был это помнить. Если бы только ты его видел, ты бы решил, что он самый чудный человек в мире! Когда-нибудь ты с ним встретишься, когда вернешься из Австралии. Тебе он так понравится! Он всем нравится... А я... я люблю его. Как жаль, что сегодня вечером ты не сможешь быть в театре. Он должен прийти туда сегодня, а я буду играть Джульетту. О, как я ее сыграю! Вообрази только, Джеймс: любить и играть Джульетту! Знать, что он тут! Играть для него! Боюсь, что я приведу в трепет труппу... приведу в трепет или порабощу. Любить — значит превзойти самое себя. Бедный гадкий мистер Айсакс будет кричать: «Гениально!» своим собутыльникам в баре. Он верил в меня, а сегодня он объявит меня гением. Я это чувствую. И все это только благодаря ему, Прекрасному Принцу, моему дивному любимому, моему богу красоты. Как я жалка рядом с ним... Так что же? Когда бедность стучится в дверь, любовь влетает в окно. Наши пословицы требуют переделки. Они были сложены зимою, а теперь лето, а для меня, кажется, весна — настоящий танец цветов в голубых небесах!..

— Он — джентльмен, — мрачно сказал юноша.

— Принц! — прозвучал музыкой голос Сибиллы. — Чего же тебе еще надо?

— Он хочет поработить тебя.

— Я содрогаюсь при мысли о свободе.

— Остерегайся его, Сибилла.

— Кто его увидел, боготворит его, а кто узнал — верит ему.

— Сибилла, ты без ума от него!

Она рассмеялась и взяла его под руку.

— Милый, старый Джеймс! Ты говоришь так, как будто тебе сто лет. Когда-нибудь ты сам полюбишь, тогда ты узнаешь, что это такое. Не смотри так сердито. Ты бы, напротив, должен был радоваться при мысли о том, что, хоть ты и уезжаешь, но оставляешь меня более счастливой, чем когда-либо. Жизнь была тяжела для нас обоих, ужасно тяжела и трудна. Но теперь будет иначе. Ты пускаешься в новый мир, и я тоже обрела его... Вот два свободных места: давай сядем и будем смотреть на нарядную публику.

Они сели среди толпы зевак. Грядки тюльпанов на противоположной стороне дороги горели, как дрожащие кольца пламени. Белая пыль, как бы исходившая от цветов ириса, трепетными облаками носилась в темном воздухе. Яркие зонтики мелькали там и сям, словно гигантские бабочки.

Сибилла заставила брата говорить о себе, о его надеждах и видах на будущее. Он отвечал медленно и с усилием. Они обменивались словами, как игроки фишками во время игры. Сибилла чувствовала себя подавленной. Она не могла поделиться своей радостью. Ответом ей служила лишь слабая улыбка угрюмо сжатого рта. Мало-помалу она умолкла. Вдруг перед ней мелькнули золотые волосы, улыбавшиеся губы, и в открытой коляске мимо проехал Дориан Грей с двумя дамами.

Она вскочила на ноги.

— Вон он! — воскликнула она.

— Кто? — спросил Джеймс Вэн.

— Прекрасный Принц, — ответила Сибилла, провожая взглядом экипаж.

Джеймс вскочил и порывисто схватил ее за руку.

— Покажи его мне! Где он? Покажи! Я должен его видеть!

Но в это мгновение четверка герцога Бэрвика заслонила экипаж, а когда она проехала, экипаж Дориана Грея был уже за воротами парка.

— Его уже нет! — печально прошептала Сибилла. — Как жаль, что ты его не видел.

— Да, жаль. Потому что если он причинит тебе зло, я убью его; это так же верно, как то, что есть Бог на небе.

Сибилла взглянула на него в ужасе. Он повторил свои слова; они врезались в воздух, как взмах кинжала. Кругом начинали прислушиваться. Стоявшая рядом дама захихикала.

— Идем отсюда, Джеймс, идем, — зашептала Сибилла. Джеймс мрачно последовал за ней через толпу. В душе он радовался тому, что облегчил душу.

Дойдя до статуи Ахилла, Сибилла обернулась. В глазах ее светилась грусть, но губы улыбались. Она укоризненно покачала головой.

— Ты дурачок, Джеймс; настоящий дурачок и злой мальчик, вот и все. Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Ты просто ревнуешь и несправедлив к нему. А я бы хотела, чтобы ты полюбил. Любовь делает людей добрыми, а твои слова были злы.

— Мне уже шестнадцать лет, — возразил Джеймс, — и я знаю, что делаю. Мать тебе не поддержка. Она не понимает, как надо тебя беречь. Теперь у меня совсем нет желания ехать в Австралию. И я бы послал все к черту, если бы мой контракт не был уже подписан.

— О, не будь же так серьезен, Джеймс. Ты словно один из героев тех глупых мелодрам, в которых так любила выступать мама. Я не хочу с тобой ссориться. Я его видела, а видеть его уже истинное счастье. Не будем ссориться. Я знаю, ты ведь никогда не причинишь зла тому, кого я люблю, не правда ли?

— До тех пор, пока ты его любишь, вероятно, — прозвучал угрюмый ответ.

— Я буду его любить всегда! — вскричала она.

— А он?

— И он тоже.

— Пусть только попробует изменить!

Сибилла отшатнулась от брата. Потом засмеялась и положила руку ему на плечо. Ведь он в ее глазах был еще мальчиком!

У Мраморной Арки они окликнули омнибус, который и довез их до их невзрачного дома на Юстон-Род. Было уже пять часов, и Сибилле нужно было прилечь часа на два перед представлением. Джеймс настоял на этом. Он сказал, что предпочитает проститься с ней не при матери: последняя непременно бы разыграла сцену, а он ненавидел всякие сцены.

Они простились в комнате Сибиллы. В сердце юноши кипела ревность и острая, бешеная ненависть к этому постороннему человеку, который, как ему казалось, встал между ними. Однако же когда руки сестры обвились вокруг его шеи и пальцы ее прошлись по его волосам, он смягчился и поцеловал ее с искренней нежностью. Когда он спустился вниз, в глазах его стояли слезы.

Мать ожидала его. Она побранила его за опоздание. Он не ответил и сел за свой скромный обед. Мухи жужжали вокруг стола и ползали по покрытой пятнами скатерти. Сквозь грохот омнибусов и стук проезжавших по улице кебов он слышал монотонный голос, отравлявший каждую из оставшихся ему минут.

Немного погодя Джеймс оставил свою тарелку и подпер голову руками. Он чувствовал, что имеет право все знать. Если правда то, что он подозревает, мать давно должна была сказать ему об этом. Окаменев от страха, мать наблюдала за ним. Слова машинально срывались с ее губ. Ее пальцы судорожно мяли разорванный кружевной платок. Когда часы пробили шесть, Джеймс встал и направился к двери. Затем повернулся и взглянул на мать. Глаза их встретились. В ее взгляде он прочел безумную мольбу о пощаде. Это его взбесило.

— Мама, я должен кое о чем спросить тебя, — сказал он. Ее глаза беспокойно забегали по комнате. Она не отвечала. — Скажи мне правду. Я имею право знать. Ты была законной женой моего отца?

У миссис Вэн вырвался глубокий вздох. Ужасный момент, момент, которого она боялась день и ночь, недели и месяцы, наконец настал; и тем не менее, она не чувствовала страха. В сущности, даже до некоторой степени она была разочарована. Откровенная прямота вопроса требовала столь же прямого ответа. Решительная сцена без подготовки. Это было грубо и напоминало ей плохую репетицию.

— Нет, — ответила она, поражаясь суровой простоте жизни.

— Так, значит, мой отец был негодяем! — вскричал юноша, сжимая кулаки.

Мать покачала головой.

— Я знала, что он не свободен. Но мы очень любили друг друга. Если бы он был жив, он бы о нас позаботился. Не обвиняй его, мой сын. Он был твоим отцом и настоящим джентльменом. Он действительно был высокого происхождения.

Проклятие сорвалось с губ юноши.

— Мне-то все равно, — воскликнул он, — но оберегай Сибиллу... Этот джентльмен, который влюблен в нее или притворяется влюбленным, тоже, наверное, высокого происхождения?

На мгновение болезненное чувство унижения овладело женщиной. Голова ее поникла. Дрожащими руками она провела по глазам.

— У Сибиллы есть мать, — прошептала она, — у меня ее не было.

Юноша был тронут. Он подошел к матери и, нагнувшись, поцеловал ее.

— Мне жаль, если я причинил тебе боль вопросом об отце, — сказал он, — но я не мог этого не сделать... Теперь мне пора идти... Прощай! Не забывай, что у тебя на руках остается теперь лишь одно дитя, и поверь мне, что если этот человек обидит сестру, я узнаю, кто он, выслежу его и убью, как собаку. Клянусь!

Преувеличенная страстность угрозы, сопровождавшейся энергичным жестом, безумные, мелодраматические слова придали жизни в глазах миссис Вэн более яркий оттенок. Ей была привычна такая атмосфера. Она вздохнула свободнее и в первый раз после долгих месяцев была в искреннем восхищении от сына. Ей хотелось продолжать сцену в том же чувствительном тоне, но он прервал ее. Надо было снести вниз сундуки и отыскать чехлы для них. Прислуга суетливо входила и выходила из комнаты. Потом торговались с извозчиком. Пошлые подробности погубили момент. И снова с чувством разочарования миссис Вэн махала разорванным кружевным платочком из окна вслед отъезжавшему сыну. Редкий случай был упущен, она это сознавала, но утешилась, рассказывая Сибилле, как будет грустна ее жизнь теперь, когда на ее попечении осталось только одно дитя. Эту понравившуюся ей фразу она запомнила, но умолчала об угрозе, которая была так живо и драматично высказана. Она надеялась, что когда-нибудь они все вместе посмеются над этим.

ГЛАВА VI

— Вы, вероятно, уже слышали новость, Бэзиль? — такими словами лорд Генри встретил на следующий вечер Холлуорда, вошедшего в отдельный кабинет «Бристоля», где уже был накрыт стол на три прибора.

— Нет, Гарри, — отвечал Холлуорд, отдавая шляпу и пальто лакею, стоявшему в почтительной позе. — В чем дело? Надеюсь, вы не о политике? Она ведь меня не интересует. Едва ли во всей Палате общин найдется хоть одно лицо, которое бы стоило нарисовать, хотя многие из них и очень нуждаются в побелке.

— Дориан Грей помолвлен и собирается жениться, — сказал лорд Генри, пристально глядя на Бэзиля.

Холлуорд вздрогнул и потом нахмурился.

— Дориан женится! — вскричал он. — Это невозможно!

— Да, это действительно так.

— На ком?

— На какой-то актриске.

— Я не могу этому поверить, Дориан слишком рассудителен для этого.

— Дориан слишком умен, чтобы время от времени не делать глупостей, дорогой мой Бэзиль.

— Едва ли брак такая вещь, чтобы его можно было устраивать время от времени, Гарри, — сказал Холлуорд улыбаясь.

— Так думают в Англии, но не в Америке, — томно возразил лорд Генри. — Но я ведь и не сказал, что он женился. Я сказал, что он помолвлен, а это большая разница. Я отлично помню, что я женился, но совершенно не припоминаю, чтобы собирался это сделать, я даже склонен думать, что я вовсе никогда не был помолвлен.

— Но подумайте об общественном положении Дориана. Вступить в такой неравный брак было бы безумием.

— Если хотите, чтобы он женился на этой девушке, скажите ему, что она ему не пара. Тогда наверняка вы достигнете обратного. Если человек делает какую-нибудь глупость, так уж всегда из благороднейших побуждений.

— Я надеюсь, что эта девушка — порядочная, Гарри. Мне бы не хотелось видеть Дориана, связанного с каким-нибудь низким созданием, которое могло бы испортить его душу и ум...

— О, она более чем порядочна, — она прекрасна, — бросил лорд Генри, потягивая из стакана вермут с померанцевой. — Дориан говорит, что она прекрасна, а он редко ошибается в этих вещах. Написанный вами портрет быстро развил в нем уменье оценивать внешность людей; это одно из достоинств этого портрета, между прочим. Сегодня вечером мы должны ее увидеть, если только наш мальчик не забудет своего обещания.

— Серьезно?

— Совершенно серьезно, Бэзиль. Я был бы несчастен, если б мог думать, что когда-либо могу быть более серьезным, чем в настоящую минуту.

— Но неужели вы одобряете все это, Гарри? — спросил Холлуорд, шагая по комнате и кусая губы. — Ведь не можете же вы серьезно одобрять это? Это просто какое-то глупое увлечение!

— Я никогда ничего не одобряю и не порицаю: более глупого отношения к жизни нельзя было бы и выдумать. Мы в мир посланы не затем, чтобы проповедовать наши моральные предрассудки. Я никогда не обращаю никакого внимания на слова банальных людей и никогда не вмешиваюсь в поступки людей интересных. Раз меня кто-нибудь очаровал, то, что бы он ни делал, все в нем приводит меня в восторг. Дориан Грей увлекся красавицей, играющей Джульетту, и хочет жениться на ней. Почему бы и нет? Если бы он женился на Мессалине, он от этого не стал бы менее интересным. Вы знаете, ведь я не сторонник брака. Главный вред брака в том, что он лишает человека эгоизма, а люди неэгоистичные всегда бесцветны. В них не хватает индивидуальности. Хотя, впрочем, некоторых людей брак делает сложнее. Сохраняя в себе свое личное «я», они воспринимают еще и много других «я». Они вынуждены жить более чем одной жизнью. Они становятся людьми высшей организации. А быть человеком высшей организации — это цель человеческой жизни. И кроме того, всякий опыт имеет цену, и что бы ни возражали против брака, он все-таки останется опытом. Надеюсь, что Дориан Грей женится на этой девушке, будет обожать ее в течение шести месяцев, а затем вдруг увлечется кем-нибудь другим. Он был бы великолепным объектом изучения.

— Вы все это говорите не всерьез, Гарри... Вы и сами это знаете. Если бы жизнь Дориана Грея была разбита, никто бы не был более этим опечален, чем вы сами. Вы гораздо лучше на самом деле, чем хотите казаться.

Лорд Генри засмеялся.

— Мы любим думать хорошо о других потому, что очень боимся за самих себя. В основе нашего оптимизма лежит только страх. Мы щедро наделяем великодушием своего соседа, в надежде сами воспользоваться плодами этого великодушия. Мы хвалим банкира, рассчитывая на увеличение нашего кредита, и находим хорошие качества даже в разбойнике, лишь бы он пощадил наши собственные карманы. Я серьезно убежден во всем том, что сказал, и питаю величайшее презрение к оптимизму. Что же до разбитой жизни, то разбитой можно назвать лишь ту, развитие которой пресечено. Чтобы испортить чью-либо душу, стоит только начать ее переделывать. Что касается брака, то это, конечно, было бы глупо, но есть иные и более интересные отношения, связывающие мужчину и женщину. Их-то я и буду поощрять. И они, как всегда, в моде. А вот и сам Дориан! Он скажет вам больше, чем я.

— Дорогой мой Гарри, дорогой Бэзиль, вы оба должны меня поздравить! — воскликнул юноша, сбрасывая с себя свое подбитое шелком пальто и пожимая поочередно руки своим друзьям. — Никогда еще я не был так счастлив. Конечно, все это случилось довольно неожиданно, как, впрочем, и все хорошее. И тем не менее мне кажется, что только этого я и искал в жизни. — От радости и возбуждения он порозовел и казался еще красивее.

— Надеюсь, что вы всегда будете очень счастливы, Дориан, — сказал Холлуорд, — но я не совсем прощаю вам то, что вы не известили меня о своей помолвке. Гарри вы известили.

— А я не прощаю вам вашего опоздания к обеду, — прервал лорд Генри, улыбаясь и кладя руку на плечо юноши. — Ну, идем, сядем за стол и посмотрим, каков здешний новый шеф-повар... А затем вы расскажете нам, как это все произошло.

— Да, право, тут и рассказывать нечего, — сказал Дориан, когда все трое уселись за круглым столом. — Случилось просто-напросто вот что: расставшись вчера вечером с вами, Гарри, я пообедал в этом маленьком итальянском ресторанчике на Руперт-стрит, который вы мне показали, и отправился в театр. Сибилла играла Розалинду. Ну конечно, постановка была ужасная, а Орландо просто смешон. Но Сибилла!.. Ах, если бы вы ее видели! Когда она вышла в костюме мальчика, она была просто очаровательна. На ней была зеленая бархатная курточка с коричневыми рукавами, узкие коричневые короткие штаны, крошечная зеленая шапочка с соколиным пером, прикрепленным блестящей пряжкой, и плащ с капюшоном на темно-красной подкладке. Никогда еще она не казалась мне более прекрасной. От нее веяло грацией тех танагрских статуэток, что стоят у вас в студии, Бэзиль. Волосы вились вокруг ее личика, словно темная листва вокруг нежной розы. Что же до ее игры — так вы сами увидите ее сегодня. Она просто прирожденная артистка. Я сидел в своей ложе просто очарованный. Я забыл, что я в Лондоне, в девятнадцатом столетии: я был далеко, далеко со своей милой, в лесу, где не ступала нога человека. После окончания представления я пошел в уборную и заговорил с нею. Когда мы сидели рядом, я вдруг заметил в ее глазах выражение, которого раньше никогда не видел. Губы мои потянулись к ней, и мы поцеловались. Не могу передать, что я чувствовал в этот миг. Мне казалось, что вся моя жизнь сузилась в одно совершенное мгновение розоцветного блаженства... Она вся вздрагивала и трепетала, словно белоснежный нарцисс, и вдруг опустилась на колени и принялась целовать мои руки. Я чувствую, что не должен бы рассказывать вам этого, но не могу удержаться. Понятно, наша помолвка — величайшая тайна. Она даже своей матери ничего не сказала. Не знаю, что скажут мои опекуны. Лорд Радлей, конечно, страшно рассердится, но мне это безразлично. Меньше, чем через год я буду совершеннолетним, и тогда могу делать, что хочу. Не правда ли, Бэзиль, ведь я хорошо сделал, почерпнув любовь в поэзии и найдя жену в драмах Шекспира? Губы, учителем которых был Шекспир, прошептали мне на ухо свою тайну. Руки Розалинды обнимали меня, и я целовал рот Джульетты.

— Да, Дориан, я думаю, что вы хорошо сделали, — медленно произнес Холлуорд.

— А сегодня вы виделись с ней? — спросил лорд Генри. Дориан Грей покачал головой.

— Я расстался с нею в лесах Ардена, а найду ее в садах Вероны.

Лорд Генри задумчиво потягивал шампанское.

— В какой же именно момент вы упомянули о свадьбе, Дориан? И что она вам ответила? Может быть, вы это уже позабыли?

— Мой дорогой Гарри, я не смотрел на это как на деловую сделку, да и официального предложение я не делал. Я сказал ей, что люблю ее, а она ответила, что недостойна быть моей женой. Недостойна! Да для меня мир — ничто в сравнении с ней!

— Женщины удивительно практичны, гораздо практичнее нас, — проронил лорд Генри. — В подобного рода положениях мы часто забываем упомянуть о браке, а они нам сейчас же о нем напоминают.

Холлуорд тронул его за руку.

— Не нужно, Гарри, вы рассердили Дориана. Ведь он не такой, как другие, и никогда бы никому не принес страданья. Его природа для этого слишком утонченна.

Лорд Генри посмотрел на Дориана через стол.

— Он никогда на меня не сердится, — ответил он. — Я задал этот вопрос из самого лучшего побуждения, единственного, которое, в сущности, оправдывает какие бы то ни было вопросы: из простого любопытства. По моей теории, предложение всегда делает нам женщина, а не мы ей, исключая, конечно, буржуазию. Но буржуазия ведь отстала от века.

Дориан Грей засмеялся и покачал головой.

— Вы просто неисправимы, Гарри, но мне это безразлично. На вас невозможно сердиться. Когда вы увидите Сибиллу Вэн, вы поймете, что нужно быть зверем без сердца, чтобы обидеть ее. Я не могу понять, как можно позорить ту, которую любишь. Я люблю Сибиллу Вэн. Я хотел бы поставить ее на золотой пьедестал и видеть целый свет преклоняющимся перед женщиной, которая принадлежит мне. Что такое брак? Нерушимый обет. Вы смеетесь надо мной за это. А! Не смейтесь. Я именно и хочу дать такой обет. Ее вера делает меня верным, ее доверие вселяет в меня добро. Когда я с нею, я стыжусь всего, чему вы научили меня, я становлюсь совсем иным, чем вы знали меня, я меняюсь, и одно прикосновение руки Сибиллы заставляет меня забывать вас со всеми вашими лживыми, увлекательными, ядовитыми, восхитительными теориями...

— Какими теориями? — спросил лорд Генри, кладя себе на тарелку салат.

— О, вашими теориями о жизни, вашими теориями о любви, вашими теориями о наслаждении. Всеми вашими теориями, одним словом, Гарри.

— Наслаждение — единственная вещь, достойная теории, — ответил тот своим мелодичным голосом. — Но боюсь, что не могу назвать эти теории моими. Они придуманы Природой, а не мной. Наслаждение — это пробный камень природы, ее знак одобрения. Когда мы счастливы, мы всегда нравственны, но когда мы нравственны, мы не всегда счастливы.

— Но что вы понимаете под словом «нравственный»? — воскликнул Бэзиль Холлуорд.

— Да, — повторил Дориан, откидываясь на спинку стула и глядя на лорда Генри через густой куст пурпурных ирисов, стоявший посреди стола, — что вы понимаете под словом «нравственный», Гарри?

— Быть нравственным — значит быть в гармонии с самим собою, — пояснил лорд Генри, касаясь тонкой ножки своего бокала бледными тонкими пальцами. — Разлад бывает тогда, когда бываешь принужденным быть в гармонии с другими. Собственная жизнь — вот самое главное. Филистеры или пуритане могут, если им угодно, навязывать другим свои нравственные правила, но я утверждаю, что вмешиваться в жизнь наших ближних — вовсе не наше дело. К тому же у индивидуализма более высокие цели. Современная мораль состоит в том, что принимаешь мерило своей эпохи. Я же считаю, что величайшая безнравственность для культурного человека заключается в принятии мерила своего времени.

— Но если человек живет только ради себя, Гарри, то ведь за это приходится платить огромную цену, — вставил художник.

— Да. Мы и так за все переплачиваем в наши дни. Мне кажется, что настоящая трагедия бедняков в том и состоит, что им по средствам лишь самоотречение. Прекрасные грехи, как и все прекрасное, — привилегия богачей.

— Приходится расплачиваться не деньгами, а другими средствами.

— Чем, Бэзиль?

— О! Мне кажется, угрызениями совести, страданием... ну, сознанием унижения.

Лорд Генри пожал плечами.

— Милый мой, средневековое искусство великолепно, но средневековые чувства отжили свой век. Конечно, их можно применить в беллетристике. Но ведь в беллетристике можно применять только то, что в действительности вышло из употребления. Поверьте мне, ни один культурный человек никогда не сожалеет об испытанном наслаждении, и ни один некультурный человек не знает, что такое наслаждение.

— Я знаю, что такое наслаждение! — воскликнул Дориан Грей. — Это обожать кого-нибудь.

— Конечно, это лучше, чем быть обожаемым, — ответил лорд Генри, выбирая себе фрукты. — Терпеть чье-то обожание — это страшно скучно. Женщины обращаются с нами точно так же, как человечество со своими богами. Они обожают нас и в то же время постоянно надоедают нам просьбами.

— Я сказал бы, что то, чего они просят, они сами раньше нам дают, — промолвил серьезно юноша. — Они будят в нас Любовь. Они имеют право требовать ее обратно.

— Это совершенно верно, Дориан, — воскликнул Холлуорд.

— Ничего верного никогда не бывает, — возразил лорд Генри.

— Но это верно, — прервал его Дориан. — Вы должны согласиться, что женщины отдают мужчинам самое драгоценное в жизни.

— Возможно, — вздохнул он. — Но они неизменно требуют его обратно, разменянным на более мелкую монету. Это-то как раз и скучно. Женщины, как заметил какой-то остроумный француз, вдохновляют нас на великие произведения, но вечно мешают нам их творить.

— Гарри, вы ужасный циник! Я не понимаю, за что я вас так люблю.

— Вы всегда будете любить меня, Дориан, — сказал лорд Генри. — Вы будете кофе, друзья мои? Подайте нам кофе, коньяк и папиросы. Впрочем, нет, — папирос не надо, у меня они с собой. Бэзиль, я не могу позволить вам курить сигару, — выкурите лучше папиросу. Папироса — это совершеннейший тип совершенного удовольствия: она приносит наслаждение, но оставляет человека неудовлетворенным. Можно ли требовать чего-нибудь большого? Да, Дориан, вы будете всегда ко мне привязаны; для вас я — воплощение всех грехов, совершить которые у вас не хватило мужества.

— Что за глупости вы говорите, Гарри! — воскликнул Дориан Грей, закуривая папиросу от огнедышащего серебряного дракона, которого лакей поставил на стол. — Пойдемте-ка в театр. Увидев Сибиллу, вы найдете новый идеал жизни. В ней вы увидите нечто такое, чего до сих пор еще не встречали.

— Я встречал решительно все, — возразил лорд Генри, и в глазах его мелькнуло усталое выражение. — Впрочем, я всегда готов для новых ощущений. Боюсь только, что для меня, во всяком случае, нет уже таковых. И все-таки ваша чудная девушка, быть может, выведет меня из оцепенения. Я люблю театр, он гораздо правдоподобнее жизни. Пойдемте, Дориан, я довезу вас. Мне очень жаль, Бэзиль, но у меня экипаж только на двоих. Вам придется следовать за нами в кебе.

Они поднялись и, надев пальто, стоя выпили кофе. Холлуорд молчал и казался озабоченным. Его томила печаль. Он не мог примириться с мыслью об этом браке, который, однако же, все-таки казался ему лучшим, чем многое, что могло бы случиться.

Через несколько минут все трое спустились вниз. Холлуорд поехал один, как было условлено, следуя за яркими фонарями маленького экипажа, несшегося впереди. Им овладело странное чувство потери. Он понимал, что Дориан Грей никогда уже не будет для него тем, чем он был раньше. Между ними встала жизнь. В глазах у него темнело, а людные, освещенные улицы затуманились в его взоре. Когда кеб остановился перед театром, Бэзилю показалось, что он постарел на много лет.

ГЛАВА VII

Театр почему-то в этот вечер оказался переполненным, и старый еврей-антрепренер, встретивший их у входа, до ушей расплылся в приторной, заискивающей улыбке. Он с каким-то торжественно-раболепным видом проводил Дориана и его друзей в ложу, размахивая своими толстыми руками, разукрашенными перстнями, и разглагольствуя во весь голос. Дориану Грею он был противен более, чем когда-либо. Он чувствовал себя так, как будто бы, придя за Мирандой, наткнулся на Калибана. Лорду Генри, напротив, еврей, видимо нравился. По крайней мере, он это заявил и, пожав ему руку, выразил удовольствие от знакомства с человеком, открывшим истинный талант и обанкротившимся на Шекспире. Холлуорд занялся рассматриванием публики в партере. Жара была нестерпимая, и громадная люстра на потолке пылала, словно гигантский георгин с огненными лепестками. Молодежь в галерее, сняв свои пиджаки и жилеты, развесила их на барьере. Зрители переговаривалась друг с другом через весь театр и делились апельсинами с грубо размалеванными девицами, сидевшими рядом с ними. Несколько женщин в партере громко смеялись; их пронзительные голоса выделялись нестройным гулом. Из буфета доносилось хлопанье пробок.

— Однако хорошее место, чтобы найти свое божество! — сказал лорд Генри.

— Да, — ответил Дориан Грей. — Здесь я нашел ее, но она выше всего живущего. Ее игра заставит вас забыть все на свете. Все это неотесанное простонародье, с их грубыми лицами и вульгарными манерами, совершенно меняется, лишь только Сибилла Вэн появляется на сцене. Все они, затаив дыхание, следят за ней. Они смеются и плачут по ее воле и благодаря ей становятся столь же отзывчивыми, как скрипка. Она их одухотворяет, и поневоле начинаешь понимать, что и они состоят из такого же тела и духа, как и мы сами.

— Из такого же тела и духа, как и мы сами! О, я надеюсь, что нет! — воскликнул лорд Генри, рассматривавший в бинокль публику в галерее.

— Не обращайте на него внимания, Дориан, — сказал Холлуорд. — Я понимаю, что вы хотите сказать, и верю в эту девушку. Вы можете любить только прекрасное существо, и всякая девушка, производящая столь неотразимое впечатление, должна быть чиста и благородна. Уметь одухотворить окружающих — это уже много. Если эта девушка способна вдохнуть душу в тех, что до сих пор жили без души, если она может возбудить чувство прекрасного в людях, чья жизнь была грязной и отвратительной, если она может очистить их от эгоизма и вызвать на их глазах слезы сострадания к чужому горю, то она достойна вашего полного поклонения и поклонения всего мира. Вы хорошо поступите, женившись на ней. Сначала я этого не думал, но теперь я это допускаю. Боги создали Сибиллу Вэн для вас. Без нее жизнь ваша была бы неполна.

— Спасибо, Бэзиль, — ответил Дориан Грей, пожимая ему руку. — Я знал, что вы меня поймете. Гарри так циничен, он приводит меня в ужас. Но вот и оркестр. Он очень плох, но играет всего несколько минут. А после поднимут занавес, и вы увидите девушку, которой я собираюсь отдать всю мою жизнь, которой я уже отдал все, что есть во мне лучшего.

Четверть часа спустя, среди необыкновенного грома рукоплесканий, Сибилла Вэн появилась на сцене. Да, по внешности она, без сомнения, была прекрасна, — одна из красивейших, когда-либо виденных мною, подумал лорд Генри. В ее скромной грации и спокойно-ласковом взоре что-то напоминало молодую лань. При взгляде на переполненный, восторженный зал слабый румянец появился на ее щеках, словно отражение розы в серебряной глади зеркала. Девушка отступила на несколько шагов. Губы ее дрогнули. Бэзиль Холлуорд вскочил на ноги и начал аплодировать. Дориан Грей сидел без движения и смотрел на нее, как во сне. Лорд Генри наводил на нее бинокль и шептал: «Прелесть! Прелесть!..»

Сцена представляла вестибюль в доме Капулетти, и Ромео, в сопровождении Меркуцио и своих друзей, появился перед публикой. Оркестр заиграл какую-то мелодию, и начались танцы. В толпе жалких и безвкусно одетых актеров Сибилла Вэн двигалась, как существо из другого, высшего мира. Во время танцев стан ее сгибался, словно тростник на воде. Линии ее шеи напоминали изгибы белоснежной лилии. Руки казались выточенными из слоновой кости.

Но она оставалась странно рассеянной. Лицо ее не выражало ни малейшей радости, когда она увидела Ромео. И первые слова Джульетты:

Напрасно рук своих прикосновенье

Сочли грехом мы, пилигрим святой;

В нем видеть мы должны благословенье:

Вам поцелуй позволен лишь такой!.. —

и весь последующий краткий диалог она проговорила фальшивым тоном. Голос был дивный, но интонации совершенно неверные: и этот неверно взятый тон делал стихи неживыми, а чувство — неискренним.

Дориан Грей побледнел, следя за ней. Он был озадачен и обеспокоен. Ни один из его друзей не решался ничего сказать. Сибилла казалась им совсем бездарной, и они были сильно разочарованы.

Но они понимали, что настоящий пробный камень Джульетты — это сцена второго действия, на балконе. Они решили ждать ее. Если и эта сцена ей не удастся, значит, она совсем лишена таланта.

При лунном освещении Сибилла была очаровательна — этого нельзя было отрицать. Но игра ее была нестерпимо театральна и становилась все хуже и хуже. Жесты ее были до нелепости искусственными. Во все слова она вкладывала преувеличенный пафос. Великолепный монолог:

Ночная тень мешает рассмотреть

Тебе мое лицо, иначе мог бы

Заметить ты, как от стыда зарделась

Я краской вся, увидя, что меня

Ты так поймал здесь на моем признанье!.. —

она проговорила с неуклюжей старательностью ученицы, обученной каким-нибудь второразрядным учителем декламации. Когда же она, склонившись через перила балкона, начала следующие дивные строки:

Не надо клятв! Как мне ни хорошо

С тобою здесь — скажу тебе однако:

Меня страшит невольно этот скорый

Решительный союз наш, заключенный

Так быстро, так нежданно, темной ночью.

Он кажется похожим мне на луч,

Сверкнувший так внезапно, что сиянье

Его исчезло, прежде чем глаза

Успели разглядеть его!.. Уйди!

Уйди, прошу!.. Пускай свиданье это

Останется похожим на цветок,

Еще не распустившийся, как должно,

Но все ж сулящий скоро разрастись

В прекрасный, пышный цвет, когда сойдемся

С тобой мы вновь... —

она, казалось, не понимала их значения. Это не было нервное волнение. Напротив, она, по-видимому, в совершенстве владела собой. Это попросту была плохая игра. Видимо, актриса была совершенно бездарна.

Даже вульгарная, необразованная публика задних рядов и галерки совершенно утратила интерес к драме. Все заволновались, начали громко разговаривать и даже свистеть. Еврей-антрепренер, стоявший у задней стены партера, топал ногами и в бешенстве ругался. Единственно безучастным лицом оставалась сама девушка.

Когда кончился второй акт, поднялась целая буря шиканья, и лорд Генри, встав с места, надел свое пальто.

— Она замечательно красива, Дориан, — сказал он, — но играть она не умеет. Пойдемте.

— Я останусь до конца представления, — ответил юноша резким, с горечью голосом. — Мне очень жаль, что я заставил вас потерять вечер, Гарри. Прошу прощения у вас обоих.

— Милый мой Дориан, мисс Вэн, вероятно нездорова, — прервал его Холлуорд, — мы придем как-нибудь в другой раз.

— Я бы хотел, чтобы она была больна, — возразил Дориан, — но она кажется мне просто бесчувственной и холодной. Она совершенно изменилась. Вчера еще она была великой артисткой. Сегодня — она только заурядная, посредственная актриса.

— Не говорите так о том, кого вы любите, Дориан. Любовь — выше искусства.

— И то и другое — просто формы подражания, — пробормотал лорд Генри. — Но пойдемте же. Дориан, вы не должны здесь более оставаться. Смотреть дурную игру вредно для души. Да я и не думаю, чтобы вы позволили своей жене играть, а потому не все ли равно, что она играет Джульетту, как деревянная кукла? Она прекрасна, и если она в жизни так же мало смыслит, как в игре, то она будет очень интересна для опытов. Только два разряда людей поистине увлекательны: знающие решительно все и ровно ничего не знающие. Но, ради Бога, милый мой мальчик, не принимайте такого трагичного вида! Секрет сохранения молодости в том, чтобы не допускать в себе переживаний, которые не к лицу. Пойдемте с нами — с Бэзилем и со мной — в клуб. Там мы будем курить и выпьем вина в честь красоты Сибиллы Вэн. Она прекрасна. Чего же вам еще желать?

— Пожалуйста, уходите, Гарри! — закричал юноша. — Мне нужно побыть одному. Бэзиль, вы должны уйти. Ах, разве вы не видите, что сердце у меня разрывается!..

Горячие слезы выступили у него на глазах, губы задрожали, и, отойдя в глубь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

— Пойдемте, Бэзиль, — промолвил лорд Генри с несвойственной ему нежностью в голосе, и они вышли из ложи.

Несколько мгновений спустя рампа осветилась, и занавес снова поднялся; начался третий акт. Дориан Грей вернулся на свое место. Он был бледен и имел гордый и равнодушный вид. Действие тянулось и казалось бесконечным. Половина публики стала уходить, стуча сапогами и смеясь. Провал был полный. Последнее действие прошло почти перед пустыми рядами стульев. Занавес опустился под хихиканье и громкий ропот.

Тотчас по окончании спектакля Дориан Грей бросился за кулисы, в уборную. Девушка там стояла одна. Лицо ее светилось восторгом; глаза горели дивным огнем; вокруг нее точно разливалось сиянье. Полураскрытые губы ее улыбались какой-то ей одной ведомой тайне.

Когда Дориан вошел, она посмотрела на него, и выражение бесконечной радости появилось на ее лице.

— Как скверно я сегодня играла, Дориан! — воскликнула она.

— Отвратительно! — ответил он, с удивлением глядя на нее. — Отвратительно!.. Просто ужасно. Вы не больны? Вы не можете себе даже и представить, что это такое было. Вы не можете себе вообразить, что я выстрадал!

Девушка улыбнулась.

— Дориан, — проговорила она, вкладывая в его имя всю затаенную музыку своего голоса, точно имя это было слаще меда для алых лепестков ее губ. — Дориан, вы должны были бы понять. Но ведь теперь вы понимаете?

— Что понимаю?

— Почему я так плохо играла сегодня... Почему я теперь всегда буду плохо играть... Почему я никогда уже больше не буду играть хорошо?

Он пожал плечами.

— Вы больны, я полагаю. Вы не должны играть, раз вы чувствуете себя нездоровой; вы делаете себя смешной. Моим друзьям было скучно, и мне тоже.

Сибилла, казалось, не слушала его. Она была совершенно преображена радостью. Ею овладел какой-то экстаз радости.

— Дориан, Дориан, — воскликнула она, — пока я вас не знала, игра была единственной действительностью моей жизни. Только в театре я и жила. Я переживала все, что изображала. Сегодня я была Розалиндой, завтра — Порцией. Радость Беатриче была моею радостью и страдания Корделии — моими страданиями. Я верила каждому слову. Те жалкие партнеры, игравшие со мною, казались мне божественными. Разрисованные декорации были для меня целым миром. Я ничего не знала, кроме призраков, и они казались мне реальными. И вот пришли вы — мое счастье! — и освободили мою душу из тюрьмы. Вы показали мне, что такое действительность. Сегодня, в первый раз в жизни, я увидала всю пустоту, призрачность, фальшь и глупость тех драм, в которых я всегда играла. Сегодня в первый раз я заметила, что Ромео отвратителен, стар и накрашен, что луна в саду ненастоящая, а декорации убоги; что слова, которые я должна произносить, — неестественны, не мои слова, не те, что мне хотелось бы сказать. Вы принесли мне нечто высшее, нечто такое, лишь отражением которого может служить искусство. Вы заставили меня понять, что такое любовь на самом деле. Мой любимый! Мой любимый! Прекрасный Принц! Царь жизни! Я устала от призраков. Вы для меня выше всякого искусства! К чему мне все герои кукольных комедий? Когда я пришла сегодня сюда, я даже не могла понять, куда это все отошло от меня. Мне казалось, я буду играть чудесно! И вдруг я поняла, что ничего не в состоянии сделать. Вдруг, в душе своей я нашла разъяснение, и это просветление наполнило меня радостью. Я слышала их шиканье и улыбалась. Разве они знают что-нибудь о любви, подобной нашей? Возьмите меня отсюда, Дориан, — возьмите с собой, туда, где бы мы были совсем одни. Я ненавижу сцену. Я могла изображать страсть, которой я не чувствовала, но я не могу изображать ту, которая жжет меня, как огнем. О Дориан, Дориан, теперь вы понимаете, что все это значит? Даже если бы я и могла играть, то для меня было бы профанацией представляться влюбленной. Вы заставили меня это понять.

Дориан быстро сел на диван и отвернулся.

— Вы убили мою любовь, — пробормотал он.

Она в удивлении взглянула на него и рассмеялась. Он не ответил. Она подошла к нему и провела по его волосам своими маленькими пальчиками. Потом опустилась на колени и прижала к губам его руки. Он отдернул их с содроганием и, вскочив, направился к двери.

— Да, — закричал он, — вы убили мою любовь. Вы волновали мое воображение. Теперь вы не возбуждаете даже моего любопытства. Вы просто не производите больше на меня никакого впечатления. Я любил вас потому, что вы были необыкновенны; потому, что вы были гениальны и умны; потому, что вы воплощали в жизнь мечты великих поэтов, облекали в живую, реальную форму бесплотные образы искусства. А теперь все кончено. Вы стали только пустой и ограниченной женщиной. Боже мой! Каким безумием было полюбить вас! Каким глупцом я был! Теперь вы уже ничто для меня. Я никогда не увижу вас больше; никогда не буду о вас вспоминать; никогда не произнесу вашего имени. Вы не знаете, чем вы были для меня прежде. Да, прежде... О! я даже не могу об этом и подумать! Как бы я хотел, чтобы вы никогда не попадались мне на глаза! Вы испортили самое прекрасное в моей жизни. Как мало вы понимаете любовь, если вы говорите, что она может повредить вашему таланту! Что вы такое без вашего искусства? Ничто. Я бы сделал вас знаменитой, блестящей, неотразимой. Мир бы обожествлял вас, а вы бы носили мое имя... Что же вы теперь? Третьеразрядная актриса с хорошеньким личиком!..

Девушка побледнела и вся дрожала. Она сложила руки, и слова, казалось, застряли у нее в горле.

— Ведь вы не серьезно это говорите, Дориан! — прошептала она. — Вы только играете...

— Играю! Я предоставляю это вам — вы так искусны в этом! — едко ответил он.

Сибилла поднялась с колен и с выражением страдания на лице подошла к нему. Она положила руки ему на плечи и заглянула ему в глаза. Дориан оттолкнул ее.

— Не трогайте меня!

Из груди Сибиллы вырвался глухой стон, и она упала к его ногам, как затоптанный цветок.

— Дориан, Дориан, не покидайте меня, — молила она, — я так жалею, что не играла хорошо сегодня. Я все время думала о вас. Но я снова попробую, правда попробую... Ведь на меня так внезапно налетела эта любовь к вам. Может быть, я никогда бы и не знала этого, если бы вы не поцеловали меня — если бы мы не поцеловались... Поцелуйте меня снова, мой милый! Не уходите от меня. Мой брат... Нет, ничего. Он этого не думал... Он только шутил... Но вы, разве вы не можете простить меня за сегодняшнее? Я буду так усердно работать и постараюсь усовершенствоваться. Не будьте жестоки ко мне лишь за то, что я люблю вас больше всего на свете. Ведь, в конце концов, я не угодила вам только один раз. Но вы, конечно, правы, Дориан. Мне не следовало забывать, что я артистка. Это было глупо с моей стороны, — и все-таки я не могла иначе... Не покидайте меня, не покидайте меня!..

Захлебываясь бурными слезами, она корчилась на полу, как раненое животное, а Дориан Грей смотрел на все своими прекрасными глазами, и его тонкоочерченные губы складывались в высокомерную презрительную усмешку. В чувствах человека, которого перестали любить, всегда есть что-то смешное. Сибилла Вэн казалась ему нелепо-мелодраматичной. Ее слезы и рыдание ему надоедали.

— Я ухожу, — проговорил он наконец спокойным, ясным голосом. — Я не хочу быть жестоким, но я не могу вас более видеть. Вы меня разочаровали.

Она тихо плакала и ничего не отвечала, но подползла ближе. Ее маленькие ручки беспомощно тянулись вперед, как бы отыскивая его. Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Мгновение спустя его уже не было в театре.

Едва ли он знал, куда шел. Наконец, он заметил, что странствовал по скудно освещенным улицам, с узкими, темными сводами и подозрительными домами. Женщины с хриплыми голосами и резким смехом окликали его, пьяные, шатаясь, брели мимо, бранясь и разговаривая сами с собой, словно чудовищные обезьяны. Он видел жалких детей, толпившихся на порогах дверей, и слышал пронзительные крики и ругательства, несшиеся из мрачных дворов.

При первых лучах рассвета он очутился в Ковент-Гардене. Темнота рассеивалась, и нарумяненное бледными огнями небо сияло над землей, как совершенная жемчужина. Громадные возы, полные покачивавшихся на стеблях лилий, медленно громыхали по пустой гладкой улице. Воздух был напоен ароматом цветов, красота которых как будто утоляла боль. Он последовал за возами на рынок и наблюдал, как люди разгружали свои повозки. Возница в белой одежде предложил ему вишен. Юноша поблагодарил его, удивился, когда тот отказался взять деньги, и рассеянно принялся есть ягоды. Они были сорваны в полночь и пропитались прохладой лунного света. Длинная шеренга мальчуганов, с корзинами полосатых тюльпанов и желтых и красных роз, продефилировала перед ним, прокладывая себе путь между темно-зелеными рядами овощей. Под портиком, между серыми, залитыми солнцем колоннами, слонялись простоволосые и обтрепанные девицы, ожидая, когда кончится торг. Другая их группа теснилась у дверей кофейни на площади. Огромные битюги стучали ногами, топтали копытами твердые камни мостовой и звенели своими бубенцами и упряжью. Часть возниц спала на кучах мешков. С ирисовыми шейками и розовыми ножками бегали взад и вперед голуби, клюя зерна.

Наконец Дориан кликнул извозчика и поехал домой. На несколько мгновений он задержался на крыльце, глядя на молчаливый сквер с немыми, закрытыми ставнями окнами и спущенными шторами. Небо было теперь прозрачно, как опал, и крыши домов блестели серебром на его фоне. Из какой-то трубы через улицу поднималась тонкая струя дыма. Она извивалась словно лента в перламутровом воздухе.

В огромном золоченом венецианском фонаре, некогда похищенном, вероятно, с гондолы какого-нибудь дожа и висевшем теперь под потолком громадного, обитого дубовыми панелями холла, еще горели три газовых рожка: тонкие синие лепестки пламени, словно окаймленные белым огнем. Дориан их погасил и, бросив пальто и шляпу на стол, прошел через кабинет к дверям своей спальни, огромной восьмиугольной комнаты, на первом этаже дома, которую он отделал для себя и обвешал любопытными гобеленами времен Возрождения, которые были найдены на чердаке в Селби. Когда он уже взялся за ручку дверей, взгляд его упал на портрет, написанный с него Бэзилем Холлуордом. Он в удивлении отступил. Потом прошел к себе в комнату с немного озадаченным видом. Вынув бутоньерку из петлицы, он остановился в нерешительности. Наконец, он вернулся в кабинет, подошел к картине и принялся ее рассматривать. В матовом освещении задернутого бежевыми шелковыми шторами окна лицо на портрете казалось несколько изменившимся. Выражение его было другим: будто какая-то складка жестокости легла около рта. Это было весьма странно.

Дориан повернулся и, подойдя к окну, отдернул шторы. Яркий рассвет залил комнату и загнал фантастические тени в темные углы, где они, дрожа, притаились. Но странное выражение не сходило с лица на портрете и даже точно сделалось еще резче. Трепетные горячие лучи солнца оттеняли складку жестокости вокруг рта с такой же ясностью, будто Дориан смотрелся в зеркало тотчас по совершении какого-нибудь злодеяния.

Он нахмурился и, взяв со стола овальное зеркало в раме с купидонами из слоновой кости, подаренное ему лордом Генри, со страхом заглянул в него. Но на своих алых губах он не нашел отпечатка подобных линий. Что же это значило?

Он протер глаза и, подойдя к портрету вплотную, снова стал в него всматриваться. На полотне не было заметно ни следа подмалевки, но, тем не менее, выражение лица несомненно изменилось. Это не было простой фантазией. Странная перемена бросалась в глаза.

Дориан сел в кресло и принялся размышлять. Вдруг в уме его пронеслись слова, сказанные им в мастерской Бэзиля Холлуорда в день окончания портрета. Да, он ясно вспомнил все. Он тогда высказал безумное желание самому никогда не знать старости, которая бы досталась на долю портрета. О, если бы красота его лица никогда не увядала и печать страстей и пороков ложилась бы на полотно! Если бы следы страдания и дум избороздили лишь его изображение, а сам он навеки сохранил нежный цвет и прелесть своей едва расцветавшей юности! Но неужели же его мольба была услышана? Нет, такие вещи невозможны. Об этом чудовищно было и думать. А между тем его портрет стоял перед ним со складкой жестокости около рта.

Жестокость! Да разве он был жесток? Сибилла сама была виновата, а не он. Он грезил о ней как о великой артистке и отдал ей свою любовь, потому что считал ее великой. А она его разочаровала. Она оказалась ничтожной и недостойной его. И все-таки чувство безграничной жалости овладело им теперь, при воспоминании о том, как она, рыдая как дитя, лежала у его ног. Он вспомнил, с какой бесчувственностью он смотрел на нее. Зачем он создан таким? Зачем ему дана такая душа? Но ведь и он страдал. В продолжение трех ужасных часов, пока тянулось представление, он пережил целые века страдания, вечность мук. Его жизнь была вполне равноценна ее жизни. Пусть он ранил Сибиллу навек, но и она на время омрачила его жизнь. Кроме того, ведь женщины созданы так, что они легче переносят горе, чем мужчины. Они живут своими переживаниями, только о них и думают. Им и поклонники-то нужны только для того, чтобы было кому устраивать сцены. Лорд Генри говорил ему это, а лорд Генри был знатоком женщин. Что же ему беспокоиться о Сибилле Вэн? Ведь она ровно ничего уже для него не значила!

Ну, а портрет? С этим как быть? Он владел тайной его жизни и мог поведать ее историю. Портрет научил его любить свою собственную красоту. Неужели он же заставит его возненавидеть свою душу? Как ему смотреть теперь на это полотно?

Нет, все это лишь обман чувств, вызванный его душевным смятением. Это лишь фантом предыдущей, ужасно проведенной ночи. В мозгу его появилось то маленькое алое пятнышко, что превращает людей в сумасшедших. Картина не изменилась. Безумно было так думать.

Однако все же с портрета на него смотрело прекрасное лицо, искаженное жестокой улыбкой. Светлые волосы сияли в лучах раннего солнца. Голубые глаза встречались с его глазами. Чувство бесконечного сожаления — не о себе, но о своем изображении — овладело Дорианом. Вот это изображение уже изменилось и еще переменится. Золото волос побелеет, алые и белые розы увянут. За каждый свершенный им самим грех позор будет пятнать и губить красоту портрета. Но нет, он не будет грешить. Картина, какая бы она ни была, будет для него видимой эмблемой его совести. Он будет бороться с искушениями. Он больше не будет видеться с лордом Генри; во всяком случае, он перестанет прислушиваться к тем тонким, ядовитым теориям, которые в саду Бэзиля Холлуорда в первый раз вдохнули в него жажду невозможных ощущений. Он вернется к Сибилле Вэн, помирится с ней, женится на ней, попытается вновь ее полюбить. Да, это был его долг. Она, должно быть, страдала больше, чем он. Бедняжка! Он был так эгоистичен и жесток с ней. Власть очарования, которую она над ним имела, снова вернется, они будут счастливы. И жизнь его с ней будет чиста и прекрасна.

Он встал с кресла и, содрогнувшись при взгляде на портрет, задвинул его большим экраном.

— Какой ужас! — прошептал он и, подойдя к окну, растворил его; потом вышел в сад, на траву, и глубоко вдохнул. Прохладная свежесть утра как будто отогнала его черные думы. В мыслях его осталась лишь Сибилла Вэн. Слабое эхо его любви прозвучало в нем. Он произнес ее имя, потом еще и еще... Птицы, певшие в росистом саду, казалось, рассказывали о ней цветам.

ГЛАВА VIII

Было уже далеко за полдень, когда Дориан проснулся. Его слуга уже несколько раз, бесшумно ступая, осторожно заглядывал в комнату и удивлялся, отчего так долго спит его господин. Наконец раздался звонок, и Виктор мягко вошел в спальню с чашкой чая и пачкой писем на маленьком старинном подносе севрского фарфора и отдернул зеленые шелковые занавеси на темно-синей подкладке, закрывавшие три больших окна.

— Мсье хорошо почивал сегодня, — проговорил он улыбаясь.

— Который час, Виктор? — сонно спросил Дориан Грей.

— Четверть второго, мсье.

Как поздно! Дориан сел на кровати и, сделав несколько глотков чаю, стал перебирать письма. Одно из них было от лорда Генри и было доставлено утром с посыльным. После минутного колебания Дориан отложил его в сторону. Остальные он небрежно вскрыл. Это были приглашения на обед, билеты на вернисажи, программы благотворительных концертов и т. п. — все, что получает каждый светский молодой человек во время сезона. Тут был также и довольно крупный счет за только что приобретенный чеканный серебряный туалетный сервиз в стиле Людовика XV, счет, который у него еще не хватило мужества послать своим опекунам, людям старого закала, не признававшим, что мы живем в такой век, когда лишь самые ненужные вещи оказываются нам безусловно необходимыми. Были тут также и чрезвычайно вежливо составленные объявления от ростовщиков с Джермен-стрит, предлагавших ссудить какую угодно сумму денег в любой момент и за самые умеренные проценты.

Спустя минут десять Дориан встал и, набросив элегантный кашемировый, расшитый шелком халат, прошел в выложенную ониксом ванную комнату. Холодная вода освежила его после долгого сна. Он, казалось, уже забыл все, пережитое им накануне. Раз или два у него мелькнуло воспоминание, что он был участником какой-то странной трагедии, но вспоминалось это смутно, как во сне.

Одевшись, он вышел в кабинет и принялся за легкий завтрак, сервированный на маленьком круглом столике возле раскрытого окна. День был великолепный. Теплый воздух был напоен пряным ароматом. Пчела влетела в комнату и закружилась над голубой, переливчатого стекла вазой с ярко-желтыми розами, стоявшей перед ним на столе. Дориан чувствовал себя совершенно счастливым.

Вдруг он вздрогнул: взгляд его упал на экран, которым он накануне задвинул портрет.

— Не слишком ли прохладно, мсье? Не закрыть ли окно? — спросил лакей, ставя на стол омлет.

Дориан покачал головой.

— Нет, нет, мне не холодно, — пробормотал он.

Неужели это правда? Неужели портрет в самом деле изменился? Или то была лишь игра его воображения, заставлявшая его видеть злую усмешку там, где была просто веселая улыбка? Ведь не может же меняться изображение на полотне! Глупая фантазия, которая рассмешит Бэзиля!.. Надо будет как-нибудь рассказать ему об этом.

А все-таки как живо было в нем вчерашнее впечатление! Сначала в мглистом сумраке, а потом при ясном дневном свете он увидел жестокую черточку на сложенных в улыбку губах. Дориан почти боялся момента, когда лакей уйдет из комнаты. Он знал, что, оставшись один, он примется рассматривать портрет, и боялся увериться в том, что до сих пор ему только мерещилось. Когда были поданы кофе и папиросы, и лакей повернулся, чтобы уйти, Дориан почувствовал неотразимое желание приказать ему остаться; и когда тот вышел за дверь, Дориан снова вернул его. Лакей стоял, ожидая приказаний. Юноша с минуту смотрел на него.

— Меня ни для кого нет дома, Виктор, — сказал он со вздохом. Лакей поклонился и вышел.

Дориан встал из-за стола, закурил папиросу и опустился на кушетку с роскошными подушками, стоявшую напротив экрана. Экран был старый, из позолоченной испанской кожи, тисненной и раскрашенной довольно ярким узором в стиле Людовика XIV. Юноша пытливо вглядывался в него, как бы спрашивая, приходилось ли ему уже когда-нибудь закрывать собой тайну чьей-нибудь жизни.

Отодвинуть его или нет? Может быть, лучше оставить его на месте? Зачем узнавать? Было бы ужасно, если бы портрет в самом деле изменился. А если нет, то зачем же беспокоиться? Но что будет, если чьи-нибудь посторонние глаза случайно проникнут за экран и увидят страшную перемену на портрете? Что он будет делать, если Бэзиль Холлуорд придет и попросит взглянуть на свое собственное произведение? Бэзиль наверняка это сделает. Нет, надо еще раз хорошенько посмотреть, и не откладывая. Все лучше, чем это ужасное состояние неизвестности.

Он встал и запер на ключ обе двери. Наконец-то он один и может вдоволь посмотреть на маску своего стыда. Он отодвинул в сторону экран и лицом к лицу увидел себя. Сомнений быть не могло: портрет изменился.

Позднее Дориан часто припоминал, и каждый раз с немалым изумлением, что сначала он смотрел на портрет с чувством почти научного интереса. Ему казалось просто невероятным, чтобы такая перемена могла произойти. А между тем она была налицо. Неужели существовало какое-нибудь тонкое сродство между химическими атомами, складывавшимися в известную форму и цвет на полотне, и душой, живущей в нем? Возможно ли, чтобы эти атомы выражали чувства его души? Чтобы они осуществляли ее сновидения? Или тут была другая, еще более страшная причина? Он содрогнулся от страха и, вернувшись к кушетке, лег на нее, глядя на картину со все возрастающим болезненным ужасом.

Он почувствовал ясно одно: в этом был его приговор. Перемена в портрете заставила его понять, как несправедлив, как жесток он был к Сибилле Вэн. Но еще не поздно исправить ошибку: Сибилла станет его женой. Его пустая и эгоистичная любовь уступит какому-нибудь высшему влиянию, превратится в более благородную страсть, а портрет, написанный с него Бэзилем Холлуордом, будет служить ему руководством в жизни, будет для него тем, чем для некоторых бывает благочестие, для других — совесть и для всех нас — страх перед Богом. Для угрызений совести существовали усыпительные средства, способные убаюкать нравственное чувство. Но перед его глазами находился явный символ разложения, производимого пороком, — вечно стоящий перед глазами знак разрушения, которое люди причиняли своим душам.

Пробило три часа, потом четыре, половина пятого, но Дориан не двигался с места. Он пытался собрать воедино алые нити жизни и сплести их в узор, отыскать свой путь среди багрового лабиринта страстей, в котором он блуждал. Он не знал, что делать или что думать. Наконец он подошел к столу, написал страстное письмо к вчера еще любимой им девушке, умоляя ее о прощении и обвиняя себя в безумии. Страницу за страницей покрывал он пылкими выражениями горечи и страдания. В самообвинении всегда есть известное наслаждение: когда мы сами себя обвиняем, мы чувствуем, что никто другой не имеет права винить нас. Отпущение нам дает не священник, а самый факт исповеди. Когда Дориан кончил письмо, он почувствовал себя уже прощенным.

Вдруг раздался стук в дверь и донесся голос лорда Генри:

— Дорогой мой Дориан, я должен вас видеть. Пустите меня сейчас же. Я не могу выносить подобного затворничества!

Сначала Дориан не отвечал и не тронулся с места. Стук между тем продолжался и становился все упорнее. Пожалуй, лучше он впустит лорда Генри и объяснит ему, какую новую жизнь начнет он теперь; лучше с ним поссориться, если ссора будет необходимой, и расстаться, если разлука окажется неизбежной. Он вскочил, быстро задвинул портрет экраном и отпер дверь.

— Я так огорчен всем случившимся, друг мой, — произнес, входя, лорд Генри. — Но вы не должны слишком много думать об этом.

— То есть о Сибилле Вэн, вы хотите сказать? — спросил Дориан.

— Да, конечно, — ответил лорд Генри, опускаясь в кресло и медленно снимая желтые перчатки. — Это, конечно, с известной точки зрения, ужасно, но это не ваша вина. Скажите, вы виделись с ней после представления?

— Да.

— Я в этом был уверен. У вас вышла с ней сцена?

— Я был бесчеловечен, Гарри, положительно бесчеловечен. Но теперь уже все хорошо. Я не жалею более ни капли о том, что произошло. Это заставило меня лучше узнать самого себя.

— Ах, Дориан, я очень рад, что вы так к этому относитесь. Я боялся застать вас в угрызениех совести, рвущим на себе ваши прекрасные курчавые волосы.

— Я прошел через все это, — сказал Дориан, улыбаясь и покачивая головой, — Теперь же я совершенно счастлив.

Начать с того, что теперь я уже знаю, что такое совесть. Это совсем не то, что вы мне говорили. Это — самое высшее в нас начало. Не издевайтесь, Гарри, больше, по крайней мере, при мне. Я хочу быть порядочным. Я не могу перенести мысли о том, что душа моя станет гадкой.

— Это восхитительный, артистический базис для этики, Дориан! Поздравляю вас. Но с чего же вы начнете?

— С женитьбы на Сибилле Вэн.

— На Сибилле Вэн! — Лорд Генри встал и с недоумением посмотри на юношу. — Но, дорогой мой Дориан...

— Да, Гарри, я знаю, что вы будете говорить что-нибудь ужасное про брак. Не говорите этого, никогда больше не говорите при мне ничего подобного. Два дня тому назад я просил Сибиллу быть моей женой. Я не нарушу перед ней своего слова. Она будет моей женой.

— Вашей женой! Дориан!.. Да разве же вы не получили моего письма? Я писал вам сегодня утром и отослал письмо с собственным лакеем...

— Ваше письмо? Ах да, я вспоминаю! Я еще не прочел его, Гарри. Я боялся найти в нем что-нибудь неприятное. Вы рубите жизнь на куски своими эпиграммами.

— Вы, значит, ничего не знаете?

— Что вы хотите сказать?

Лорд Генри прошелся по комнате, затем, сев рядом с Дорианом Греем, сжал его руки в своих.

— Дориан, — сказал он, — мое письмо, не пугайтесь, извещало вас о смерти Сибиллы Вэн.

Крик боли сорвался с губ юноши и, вырвав свои руки из рук лорда Генри, он вскочил на ноги.

— Умерла? Сибилла умерла? Это неправда! Это ужасная ложь! Как смеете вы это говорить!

— Это совершенная правда, Дориан, — серьезно произнес лорд Генри. — Об этом пишут все сегодняшние газеты. Я писал вам, прося никого не принимать до моего прихода. Наверное, будет следствие, и вы не должны быть замешаны в эту историю. Подобные происшествия в Париже создают человеку славу, но в Лондоне еще так много предрассудков. Здесь никогда не следует начинать карьеру со скандала — его следует приберечь для интереса под старость. Надеюсь, что в театре ваше имя неизвестно? Если так, то все прекрасно. Видел кто-нибудь, как вы вошли к ней в уборную? Это очень важный пункт.

Некоторое время Дориан не отвечал. Он обомлел от ужаса. Наконец он пробормотал сдавленным голосом:

— Гарри, вы, кажется, сказали — следствие? Что вы хотите этим сказать? Разве Сибилла?.. О, Гарри, я не могу этого вынести! Но говорите, говорите скорее все!

— Я не сомневаюсь в том, что это не простая случайность, Дориан, хотя для общества это все должно быть представлено в таком виде. Когда она выходила из театра вместе с матерью, где-то около половины первого, она сказала, что что-то позабыла наверху. Ее ждали некоторое время, но она не возвращалась. Наконец, ее нашли мертвой, лежащей на полу в ее уборной. Она по ошибке выпила что-то скверное, что они обыкновенно употребляют для гримировки в театрах. Не знаю, что именно, но что-нибудь, что содержало синильную кислоту или свинцовые белила. Должно быть, это была синильная кислота, так как смерть, по-видимому, последовала мгновенно.

— Гарри, Гарри, это ужасно! — воскликнул юноша.

— Это, без сомнения, чрезвычайно трагично, но вы не должны быть замешаны в эту историю. Из «Standard» я узнал, что ей было семнадцать лет. Я бы, пожалуй, подумал, что она моложе. Она выглядела таким ребенком и, казалось, так мало понимала в игре. Дориан, вы не должны позволять этому происшествию разбить вам сердце. Вы должны пойти со мной обедать, а потом мы заглянем в оперу. Сегодня поет Патти, и весь Лондон будет в театре. Вы можете прийти в ложу моей сестры. С ней будет несколько интересных дам.

— Итак, я убил Сибиллу Вэн, — проговорил Дориан Грей как бы про себя. — Это так же верно, как если бы я собственноручно перерезал ножом ее маленькое горло. А розы все так же прекрасны, и птицы так же весело поют в моем саду!.. И сегодня я буду обедать с вами и пойду в оперу, а потом куда-нибудь ужинать, вероятно... Как странно драматична жизнь! Если бы я в какой-нибудь книге прочел все это, Гарри, я бы, наверное, заплакал. Как бы то ни было, но теперь, когда это случилось и случилось со мной, я так потрясен, что и слез нет. Вот первое любовное письмо, которое я написал в своей жизни! Странно, что ему суждено было быть написанным к мертвой. Могут ли они что-нибудь чувствовать, хотел бы я знать, эти бледные молчаливые люди, которых мы называем мертвыми? Сибилла! Может ли она чувствовать, знать или слышать? О Гарри, как я любил ее когда-то! Теперь мне кажется, что это было много лет назад. Она была всем для меня. Потом пришел этот ужасный вечер — неужели это было только вчера? — когда она так плохо играла, и сердце мое чуть не разбилось. Она все мне потом объяснила. Это было очень трогательно, но меня это ни капельки не тронуло. Я счел ее глупой... Потом случилось нечто, что меня испугало. Я не могу сказать вам, что это такое, но что-то ужасное. Я сказал себе, что вернусь к ней. Я чувствовал, что был не прав. И вот теперь она уже мертва. Боже мой! Боже мой! Гарри, что мне делать? Вы и не знаете, в какой я опасности; и мне не за что удержаться. Она была бы мне опорой. Она не имела права лишать себя жизни: это было эгоистично!

— Мой милый Дориан, — ответил лорд Генри, доставая папиросу из портсигара и вынимая из кармана золотую спичечницу, — единственный путь, которым женщина может исправить мужчину, это надоедать ему так, что он теряет всякий интерес к жизни. Если бы вы женились на этой девушке, вы стали бы несчастным. Вы, без сомнения, обращались бы с ней хорошо. Ведь с людьми, для нас безразличными, всегда можно обходиться хорошо. Но она бы вскоре открыла, что вы к ней совершенно равнодушны. А когда женщина откроет это в своем муже, то она или начинает одеваться страшно безвкусно, или же начинает носить очень красивые шляпки, за которые платит чей-то чужой муж. Я ничего не говорю о разнице общественных положений, что было бы с моей стороны неблагородно и чего бы я не стал касаться, но уверяю вас, что, во всяком случае, вся эта история была бы полной неудачей.

— Возможно, что так, — прошептал юноша, прохаживаясь взад и вперед по комнате с сильно побледневшим лицом. — Но жениться я считал своим долгом. Не моя вина, если эта ужасная трагедия помешала мне выполнить этот долг. Я помню, вы когда-то говорили мне, что над добрыми решениями тяготеет злой рок, что они всегда принимаются слишком поздно. Так случилось и со мной.

— Благие решения — попросту бесполезные попытки вмешательства в научные законы. Их начало — только тщеславие, а результат их — абсолютный нуль. До поры до времени они доставляют нам те роскошные, но бесплодные переживания, которые тешат людей. Вот все, что можно о них сказать. Это просто чеки, которые люди выписывают на банк, где у них нет текущего счета!

— Гарри! — воскликнул Дориан Грей, подходя и садясь рядом с ним. — Почему я не могу так глубоко чувствовать эту трагедию, как хотел бы? Не думаю, чтобы я был, однако, бессердечным. Как вы думаете?

— Вы за последние две недели уже наделали достаточно много глупостей, Дориан, чтобы претендовать на такое название, — ответил лорд Генри, ласково и меланхолично улыбаясь.

Юноша нахмурился.

— Мне не нравится такое объяснение, Гарри, но я рад, что вы не считаете меня бессердечным. Я не такой: я знаю, что у меня есть сердце. И все-таки я должен сознаться, что этот ужасный случай не действует на меня так, как должен был бы подействовать. Мне он кажется просто необычайной развязкой какой-то необычайной драмы. В нем есть страшная красота греческой трагедии, трагедии, в которой я принимал участие, но которая меня не задела.

— Это интересный вопрос, — сказал лорд Генри, находивший невыразимое удовольствие в игре на бессознательном эгоизме юноши, — чрезвычайно интересный вопрос. По-моему, объяснение его таково: часто бывает, что настоящие трагедии жизни совершаются в такой нехудожественной форме, что они возмущают нас своею грубостью, своей абсолютной непонятностью, вопиющей бессмыслицей и полным отсутствием стиля. Они действуют на нас именно так, как действует все вульгарное. Они оставляют в нас лишь впечатление чисто животной силы и возмущают нас. Все-таки иногда трагедия, имеющая художественные элементы красоты, попадается нам в жизни. Если эти элементы истинны, то все вместе носит для нашего чувства драматический характер. Мы вдруг открываем, что мы уже больше не актеры, но зрители трагедии. Вернее — и то и другое вместе. Мы наблюдаем за самими собой, и истинный интерес к зрелищу захватывает нас. Что же произошло в настоящем случае? Кто-то лишил себя жизни из-за любви к вам. Я бы хотел иметь в моей жизни подобный случай. Он бы заставил меня увлечься любовью на весь остаток моих дней. Но женщины, обожавшие меня, — таких было не слишком много, но они все-таки попадались, — всегда непременно желали жить еще долгое время после того, как я переставал о них думать или они обо мне. Все они располнели и стали скучными, и каждый раз, как я их встречаю, они неуклонно предаются воспоминаниям о прошлом. Ах, эта удивительная женская память! Что за ужасная вещь! И какой она обнаруживает полнейший умственный застой! Следует всегда упиваться красками жизни, но никогда не следует вспоминать подробностей. Подробности всегда банальны.

— Нужно посеять маки в моем саду, — вздохнул Дориан.

— Нет в этом необходимости, — возразил его собеседник. — У жизни всегда есть маки в руках. Конечно, не все одинаково скоро проходит. Раз и я в течение целого сезона носил в петлице только фиалки — это было нечто вроде траура по увлечению, которое не хотело умирать. В конце концов, однако, умерло и оно. Я уже забыл, что именно его убило. Кажется, ее предложение пожертвовать для меня всем миром. Это всегда страшный момент: он будит в человеке ужас перед вечностью. Хорошо... так можете себе представить — неделю тому назад у леди Хампшайр за обедом я очутился рядом с этой дамой, и она во что бы то ни стало желала снова перебрать всю нашу историю от начала до конца, углубляясь в прошедшее и уносясь в будущее. Я схоронил свой роман в клумбе асфоделей; она снова вызвала его на свет Божий и уверила меня, что я разбил ее жизнь. Должен сказать, что она с аппетитом ела все блюда, подававшиеся на обеде, а потому я не чувствовал ни малейших угрызений совести. Но какое она показала отсутствие вкуса! Единственная прелесть прошлого в том, что оно прошло. Но женщины никогда не знают, когда опустился занавес. Они всегда требуют шестого акта и предлагают продолжать действие, когда уже весь интерес к пьесе истощился. Если бы им позволили делать по-своему, то каждая комедия имела бы трагическую развязку, а каждая трагедия разрасталась бы в фарс. Женщины прекрасные актрисы, но у них нет никакого художественного чутья. Вы счастливее меня. Уверяю вас, Дориан, что ни одна из женщин, которых я знал, не сделала бы ради меня того, что сделала ради вас Сибилла Вэн. Обычные женщины всегда умеют утешиться. Некоторые из них находят выход своей печали в выборе сентиментальных цветов. Никогда не доверяйте женщине, носящей лиловый цвет, какого бы возраста она ни была, или женщине в тридцать пять лет, любящей розовые ленты. Это значит, что у них есть прошлое. Другие неожиданно открывают всякие достоинства в своих законных супругах. Они рисуются своим супружеским благополучием, как самым привлекательным пороком. Некоторых утешает религия. Мистичность ее, как говорила мне одна женщина, имеет для них всю прелесть флирта. И я это понимаю. Кроме того, ничто так не льстит тщеславию человека, как репутация грешника. Совесть делает всех нас эгоистами. Право же, утешением, которые женщины находят в современной жизни, нет конца. На самом же деле, я еще не назвал самого главного.

— Чего, Гарри? — рассеянно спросил Дориан Грей.

— О, самое верное: отнять чьего-нибудь поклонника, раз теряешь своего собственного. В хорошем обществе такой способ всегда обеляет женщину. Но, право, Дориан, как должна была отличаться Сибилла Вэн от тех женщин, которых обычно встречаешь! Для меня в ее смерти есть что-то прекрасное. Я рад, что живу в век, когда случаются подобные чудеса. Они заставляют верить в реальность таких вещей, как увлечение, страсть и любовь, которые для пустых светских людей служат лишь забавой.

— Я был ужасно жесток с ней. Вы это забываете.

— Я думаю, что женщины жестокость ценят выше всего. У них удивительно примитивные инстинкты. Мы их эмансипировали, но они все-таки остаются рабынями, ищущими себе господина. Они любят чувствовать над собою власть. Я уверен, что вы были великолепны. Я никогда не видел вас в гневе, но могу себе представить, как он вам идет. И наконец, позавчера вы сказали мне одну вещь, которая тогда показалась мне лишь вашей фантазией, но теперь я вижу, что она оказалась совершенно верной и все объясняющей.

— Что же это, Гарри?

— Вы сказали мне, что Сибилла Вэн олицетворяла для вас всех романтических героинь, что сегодня она Дездемона, а завтра — Офелия... Что, умирая Джульеттой, она воскресала Имодженой.

— Теперь уж она никогда не воскреснет, — прошептал юноша, закрывая лицо руками.

— Нет, она не воскреснет. Она сыграла свою последнюю роль. Но об этой одинокой смерти в жалкой уборной вы должны думать только как о ярком, мрачном отрывке из какой-нибудь трагедии семнадцатого века, как о чудесной сцене из Вебстера, Форда или Тернера. Девушка эта никогда, в сущности, не жила, а потому она никогда и не умирала. По крайней мере, для вас она была всегда лишь грезой, видением, проносившимся в драмах Шекспира и делавшим их прекраснее своим присутствием; свирелью, в которой музыка Шекспира звучала полнее и радостнее. В тот миг, когда она коснулась настоящей жизни, она испортила ее и была ранена, а потому она и ушла из нее. Оплакивайте Офелию, если хотите, посыпьте голову пеплом из-за того, что задушена Корделия, кляните небеса за смерть дочери Брабанцио, но не лейте слез по Сибилле Вэн: она была менее реальна, чем все они.

Наступило молчание. Вечерний сумрак сгущался в комнате. Из сада бесшумными шагами прокрались серебристые тени. Краски окружавших предметов в утомлении поблекли.

Немного погодя Дориан поднял голову.

— Вы мне помогли понять себя, Гарри, — прошептал он как бы со вздохом облегчение. — Я чувствовал все, что вы сказали мне, но как-то боялся этого и не умел объяснить этого себе. Как вы хорошо меня знаете! Но не будем больше говорить о случившемся. Это было удивительное переживание. Вот и все! Хотел бы я знать, приберегла ли для меня жизнь еще что-нибудь столь же необыкновенное?..

— У вас все впереди, Дориан. При такой внешности для вас нет ничего невозможного.

— А если, Гарри, я стану старым, седым и сморщенным? Что же тогда?

— Ах, тогда, — сказал лорд Генри, вставая, чтобы уйти, — тогда, милый мой Дориан, вам придется расплачиваться за все ваши победы. Теперь же они сами идут к вам. Нет, вы должны беречь свою красоту. Мы живем в такое время, когда люди слишком много читают, чтобы быть мудрыми, и слишком много думают, чтобы быть красивыми. Мы не можем обойтись без вас. А теперь вам следует одеться и отправиться в клуб. Мы, пожалуй, уж и так опаздываем.

— Я думаю, что лучше приеду прямо в оперу, Гарри. Я слишком устал, мне не хочется есть. Какой номер ложи вашей сестры?

— Кажется, двадцать седьмой. Это в бенуаре. Вы увидите на дверях ее имя. Но мне жаль, что вы не идете обедать.

— У меня нет сил, — устало произнес Дориан. — Но я вам бесконечно благодарен за все, что вы мне сказали. Вы, без сомнения, мой лучший друг. Никто меня так хорошо не понимал, как вы.

— Это еще только начало нашей дружбы, Дориан, — отвечал лорд Генри, пожимая ему руку. — До свиданья. Надеюсь вас увидеть еще до половины десятого. Не забывайте, что поет Патти.

Когда дверь за ним закрылась, Дориан позвонил, и спустя несколько минут Виктор внес лампы и опустил шторы. Дориан нетерпеливо ждал его ухода; ему казалось, что слуга сегодня особенно медлителен.

Как только он вышел, юноша бросился к экрану и отодвинул его. Нет, других перемен на портрете не было. Очевидно, прежде, чем до него самого, весть о смерти Сибиллы дошла до портрета, который отражал на себе события жизни тотчас же, как они случались. Отталкивающая складка жестокости, искажавшая тонкие линии губ, без сомнения, появилась в тот самый момент, когда девушка выпила яд. Или, может быть, портрет сам по себе был равнодушен к результатам и только отражал на себе движение его собственной души? Дориан раздумывал об этом и надеялся, что когда-нибудь он своими глазами увидит момент происходящей перемены. Мысль эта привела его в содрогание.

Бедная Сибилла! Как все это романтично! Она часто изображала смерть на сцене, и вот, наконец, смерть сама коснулась ее и унесла с собою. Как сыграла она эту ужасную сцену? Проклинала ли она его умирая? Нет, она умерла из любви к нему, и отныне любовь будет для него всегда священна. Сибилла все искупила, отдав свою жизнь. Он больше не будет вспоминать о том, что она заставила его выстрадать в тот ужасный вечер в театре. Он будет думать о ней, как о чудном трагическом образе, сошедшем на великую арену жизни, дабы показать, что любовь — великая святыня. Какой трагизм! При воспоминании о ее детском личике, пленительной живости и застенчивой грации слезы навернулись на глаза. Дориан поспешно смахнул их и снова посмотрел на портрет.

Он говорил себе, что настало время сделать выбор. Но, может быть, выбор его уже сделан? Да, жизнь решила за него — жизнь и его собственное неутолимое любопытство. Вечная юность, неутолимая страсть, наслаждение утонченные и таинственные, необузданные радости и еще более необузданные пороки — все это предстояло ему. А портрет был обречен нести бремя его позора. Только и всего!

На миг он ощутил боль в сердце при мысли, что красивое лицо на полотне будет обезображено. Однажды, дурашливо подражая Нарциссу, он поцеловал — вернее, сделал вид, что целует эти нарисованные губы, которые теперь так жестоко ему улыбались. Утро за утром просиживал он перед портретом, почти влюбленно любуясь его красотою, как по временам казалось ему самому. Неужели каждое настроение, его охватившее, будет вызывать перемену на портрете? Неужели это чудное изображение превратится во что-нибудь отвратительное, гадкое, что придется прятать под замком, вдали от солнечного света, так часто золотившего горячим блеском роскошные волны его кудрей? Как жаль! Как жаль!

У него даже мелькнула мысль помолиться о том, чтобы ужасная связь, существовавшая между ним и его портретом, исчезла. Перемена в портрете возникла потому, что он когда-то пожелал этого; быть может, он перестанет меняться после новой молитвы? А между тем, кто же, хоть немного знающий жизнь, отказался бы от возможности вечно сохранить молодость, как бы эта возможность ни была призрачна и к каким бы роковым последствиям она ни привела? Да и было ли это в его власти? Действительно ли его молитва вызвала эту перемену ролей? Разве тут не могло быть каких-нибудь неведомых научных причин? Если мысль могла оказывать влияние на живой организм, то не могла ли она так же влиять и на мертвую, неорганическую материю? Или даже и без мысли или сознательного желания, — разве не могли посторонние для нас вещи вибрировать в унисон с нашими настроениями и страстями, притягивая атом к атому в таинственном влечении или странном сродстве? Впрочем, причина была не важна. Он никогда больше не будет молитвой искушать неведомые ужасные силы. Если портрету суждено меняться, так пусть себе меняется. Вот и все! К чему так глубоко над этим задумываться?

Ведь наблюдать за этим процессом будет истинным наслаждением. Ему будет дана возможность читать самые сокровенные свои помыслы. Портрет будет служить ему магическим зеркалом. Он показал ему, что такое его тело, он же раскроет ему и его душу. И когда для портрета наступит уже зима, сам Дориан все еще будет находиться на цветущей грани весны и лета. Когда краска жизни сбежит с лица его изображения и заменится бледной меловой маской со свинцовыми глазами, сам он все еще будет сиять блеском своей юности. Ни один цветок в букете его красоты не завянет, пульс жизни не ослабеет в нем. Подобно богам Греции, он будет вечно молодым, стройным и жизнерадостным. Не все ли равно, какая судьба постигнет его изображение на полотне? Ему самому ничто не будет угрожать, а в этом и заключается главное.

Дориан, улыбаясь, подвинул экран на прежнее место перед портретом и прошел в свою спальню, где его уже ждал камердинер. Час спустя он уже был в опере, и лорд Генри сидел позади, облокатясь на его кресло.

ГЛАВА IX

На следующее утро, когда Дориан сидел за завтраком, в комнату вошел Бэзиль Холлуорд.

— Я так рад, что застал вас, Дориан, — сказал он серьезно. — Я заходил вчера вечером, но мне сказали, что вы уехали в оперу. Я, разумеется, не поверил. Но я очень пожалел, что вы не оставили записки с указанием, где вас можно было найти. Я провел тревожную ночь, опасаясь, что за одной трагедией последует другая. Вам бы следовало телеграфировать мне, как только вы узнали о случившемся. Я совершенно случайно прочел об этом в вечернем выпуске «Globe», который подвернулся мне под руку в клубе. Я сейчас же поспешил сюда и ужасно беспокоился, не застав вас. Не могу выразить, как я потрясен всем происшедшим. Я знаю, как вы должны страдать. Но где же вы были? Вероятно, вы поехали туда и виделись с ее матерью? Я думал даже поехать туда вслед за вами. В газетах был ее адрес — кажется, где-то на Юстон-род? Но я боялся быть лишним в горе, которое облегчить не в моих силах. Бедная женщина! В каком она должна быть состоянии! Ведь это ее единственная дочь? Что она говорила об этом?

— Дорогой мой Бэзиль, да почем я знаю? — проронил Дориан с недовольным и скучающим видом, потягивая искристое вино из тонкого венецианского стекла бокала с золотыми краями. — Я был в опере. Напрасно вы туда не приехали. Я в первый раз видел леди Гвендолин, сестру Гарри. Мы были в ее ложе. Она прямо-таки обворожительна, а Патти пела божественно. Не говорите мне о неприятных вещах. Если не говорить о какой-нибудь вещи, то ее как будто бы и не было. По словам Гарри, вещам дает реальность их определение. Могу только заметить, что она была не единственной дочерью этой женщины. Есть еще сын; говорят, очень милый малый. Но он не актер. Он матрос или что-то в этом роде. Теперь расскажите о себе и о том, что вы сейчас пишете.

— Вы... были... в опере? — медленно и с оттенком боли в голосе проговорил Холлуорд. — Вы были в опере в то время, как Сибилла Вэн, мертвая, лежала в какой-то жалкой каморке? Вы можете говорить об обворожительности других женщин и восхвалять пение Патти, когда девушка, которую вы любили, еще не обрела вечный покой в могиле! Когда ее маленькому, бескровному телу предстоит еще пройти через все круги ада!

— Довольно, Бэзиль! Я не хочу слышать об этом! — закричал Дориан, срываясь с места. — Вы не должны говорить мне об этих вещах. Что свершилось — свершилось, что прошло, то уже прошлое.

— Вчерашний день вы называете прошлым?

— При чем тут время? Только ограниченным людям нужны целые годы, чтобы отделаться от потрясения. Человек, умеющий владеть собой, может положить конец горю так же легко, как изобрести новое удовольствие. Я не хочу быть рабом своих эмоций. Я хочу ими пользоваться, радоваться им и управлять ими.

— Дориан, это ужасно! Вас что-то совершенно изменило. По внешности вы все тот же прелестный юноша, который, бывало, каждый день приходил в мою студию и позировал мне для портрета. Но тогда вы были простым, естественным и сердечным. Вы были самым неиспорченным из всех созданий. Теперь же я не знаю, что с вами сделалось. Вы говорите так, как будто бы в вас не было вовсе ни жалости, ни сердца. Это влияние Гарри, я это вижу.

Юноша покраснел и, подойдя к окну, выглянул в зеленый, облитый солнцем сад.

— Я многим обязан Гарри, Бэзиль, — проговорил он наконец, — больше, чем вам. Вы разбудили во мне лишь пустое тщеславие.

— Так вот я за это уже наказан, Дориан, или буду когда-нибудь наказан.

— Я не понимаю ваших слов, Бэзиль! — воскликнул юноша оборачиваясь. — Я не знаю, чего вы от меня хотите. Что вам нужно от меня?

— Мне нужен тот Дориан Грей, которого я знал раньше.

— Бэзиль, — юноша подошел и положил руку ему на плечо, — вы пришли слишком поздно. Вчера, когда я узнал, что Сибилла Вэн покончила с собой...

— Покончила с собой! Боже милостивый! Неужели? — воскликнул Холлуорд, в ужасе глядя на Дориана.

— Дорогой мой Бэзиль! Неужели же вы думаете, что это была только банальная случайность? Конечно, она покончила с собой.

Художник закрыл лицо руками.

— Какой ужас! — пробормотал он и вздрогнул.

— Ничего ужасного тут нет, — ответил Дориан Грей. — Это одна из величайших трагедий нашего времени. Вообще говоря, актеры ведут самую банальную жизнь: они бывают хорошими супругами, верными женами или еще чем-нибудь очень скучным. Вы знаете, что я хочу сказать, — буржуазные добродетели и тому подобное. Но как отличалась от них Сибилла! Она пережила самую высокую из трагедий! Она всегда была героиней. Последний вечер — тот вечер, когда вы ее видели, она играла плохо, потому что познала настоящую любовь. Когда же мечта оказалась несбыточной, она умерла, как умерла бы Джульетта. Она вновь перешла в сферу искусства. На ней как будто лежит мученический венец. В ее смерти есть вся патетическая бесполезность мученичества и вся его даром пропадающая красота. Но, как я уже и говорил, вы не должны думать, что я не страдал. Если бы вы зашли вчера в такой момент — так около половины шестого или без четверти шесть, — вы бы застали меня в слезах. Даже Гарри, который был здесь и который и принес мне это известие, не знал, что я вынес. Я страшно страдал, а потом это прошло. Не могу же я вызвать повторение эмоций. Да и никто не может, кроме сентиментальных людей. А вы ужасно несправедливы, Бэзиль. Вы приходите, чтобы утешить меня.

Это прекрасно. Вы находите меня уже утешенным — и беситесь. Как это похоже на сочувствующего человека! Вы заставляете меня вспомнить рассказ Гарри про одного филантропа, который целых двадцать лет своей жизни потратил на попытки искоренить разные злоупотребления и изменить несправедливые законы — я забыл уж, какие именно. В конце концов он добился своего, и ничто не могло сравниться с его разочарованием. Ему было уже решительно нечего делать, он чуть не умер от скуки и превратился в завзятого мизантропа. Так что, мой старый друг, если вы в самом деле хотите меня утешить, научите меня скорее забыть о случившемся или относиться к нему с чисто художественной точки зрения. Кажется, Готье говорил о consolation des arts[6]? Помню, я однажды видел в вашей студии маленький томик в веленевой обложке и, раскрыв его наудачу, напал на эту восхитительную фразу. Ну, я вовсе не похож на молодого человека, про которого вы мне как-то рассказывали, когда мы вместе были в Марлоу, на того молодого человека, который говорил, что желтый атлас может утешить во всех горестях жизни. Я люблю красивые вещи, которые можно осязать и трогать, старую парчу, потемневшую бронзу, лакированные изделия, резную слоновую кость, великолепную обстановку, роскошь, пышность, — все это доставляет столько удовольствия. Но артистический темперамент, который они развивают или, во всяком случае, пробуждают, для меня значит еще больше. Стать зрителем своей собственной жизни, как говорит Гарри, это значит уберечь себя от страданий. Я знаю, вы удивлены, слыша, что я говорю с вами подобным образом. Вы еще не уяснили себе, насколько я созрел. Когда мы познакомились, я был робким мальчиком, — теперь я уже взрослый человек. У меня появились новые страсти, новые мысли, новые взгляды. Я стал другим, но вы за это не должны любить меня меньше. Я переменился, но вы должны навсегда остаться моим другом. Конечно, я сильно привязан к Гарри, но я знаю, что вы лучше его. Вы не сильнее — вы слишком боитесь жизни, — но вы лучше. И как нам бывало хорошо друг с другом!

Не покидайте меня, Бэзиль, и не ссорьтесь со мной. Я таков, каков есть!.. Больше сказать мне нечего.

Холлуорд был взволнован. Юноша был ему бесконечно дорог, знакомство с ним послужило для художника поворотным пунктом в искусстве. Бэзиль не мог более осыпать его упреками. Ведь его равнодушие, по всей вероятности, было лишь минутным настроением. В нем было так много хорошего, так много благородного.

— Ну, хорошо, Дориан, — проговорил, наконец, Бэзиль с печальной улыбкой. — Я не буду больше, после сегодняшнего, говорить с вами об этой ужасной истории. Я надеюсь только, что ваше имя не будет упоминаться в связи с нею. Следствие должно быть назначено на сегодня. Вас не вызывали?

Дориан покачал головой, и тень досады пробежала по его лицу при слове «следствие». В вещах подобного рода ведь всегда есть что-то грубое и пошлое.

— Они не знают моего имени, — ответил он.

— Но ведь она-то, наверное, знала?

— Только мое имя без фамилии, да и то, я уверен, что она ни перед кем его не произносила. Однажды она сказала мне, что все очень интересуются, кто я такой, и что она неизменно отвечает им, что меня зовут Прекрасный Принц. С ее стороны это было очень мило. Вы должны мне сделать с нее набросок, Бэзиль. Я хотел бы иметь о ней на память что-нибудь большее, чем два-три поцелуя и несколько отрывочных страстных слов.

— Я попробую что-нибудь набросать, если это вам доставит удовольствие. Но вы должны сами еще прийти мне позировать. Я не могу обойтись без вас.

— Я никогда больше не буду вам позировать, Бэзиль. Это невозможно! — воскликнул Дориан отступая.

Холлуорд взглянул на него.

— Милый мой мальчик, что за глупости! Неужели вы хотите сказать, что вам не нравится написанный мной с вас портрет? Да где же он? Почему вы заслонили его экраном? Дайте мне взглянуть на него, ведь это лучшее из всех моих произведений. Отодвиньте этот экран, Дориан. Зачем ваш лакей спрятал мое произведение? Я сразу, как вошел, заметил, что в комнате чего-то недостает.

— Мой лакей тут ни при чем, Бэзиль. Неужели вы думаете, что я позволю ему распоряжаться в моей комнате? Он иногда расставляет здесь цветы, вот и все. Нет, я сам задвинул экран. Свет слишком был ярок для портрета.

— Слишком ярок? Не может быть, голубчик! Это великолепное для него место. Дайте я посмотрю... — И Холлуорд направился в угол комнаты.

Крик ужаса сорвался с уст Дориана Грея, и он бросился между Холлуордом и экраном.

— Бэзиль, — произнес он, весь побледнев, — не смейте смотреть на портрет. Я не хочу этого.

— Мне запрещено смотреть на мое собственное произведение? Вы шутите, конечно. Почему бы мне не взглянуть на него? — воскликнул Холлуорд со смехом.

— Если вы только попробуете взглянуть на него, Бэзиль, я даю вам честное слово, что больше никогда в жизни не буду с вами разговаривать. Я говорю совершенно серьезно. Я не даю вам никаких объяснений, и вы не должны их требовать. Но помните: если вы тронете экран — между нами все кончено.

Холлуорд стоял как громом пораженный. Он смотрел на Дориана в величайшем изумлении: таким он его еще никогда не видел. Юноша весь побледнел от гнева. Руки его были судорожно сжаты, голубые глаза метали искры; он весь дрожал.

— Дориан!

— Молчите!

— Да в чем же дело? Конечно, я не стану смотреть, если вы этого не хотите, — сказал довольно холодно Бэзиль, поворачиваясь и снова отходя к окну. — Но, право, мне кажется диким, что мне нельзя смотреть на мое собственное произведение. Имейте в виду, что я хочу выставить портрет в Париже осенью. Перед этим я, вероятно, должен буду еще раз покрыть его лаком, а потому в один прекрасный день мне все равно придется его увидеть. Так почему же не сегодня?

— Выставить его! Вы хотите его выставить? — воскликнул Дориан Грей в порыве крайнего ужаса. Неужели же миру будет открыта его тайна? Неужели люди будут смотреть на него? Это невозможно!

Надо было сейчас же помешать этому, но он сам еще не знал как.

— Да! Я не думаю, что вы будете иметь что-нибудь против. Жорж Пти собирает все мои лучшие картины для специальной выставки в Rue de Seze, которая откроется в первых числах октября. Портрет уедет только на один месяц. Я думаю, что вы сможете обойтись без него некоторое время. Да, кстати, вы тогда и сами уедете. А раз вы его прячете за экран, то, значит, и не особенно дорожите им.

Дориан Грей провел рукой по лбу, покрытому каплями пота. Он чувствовал, что стоял на краю ужасной опасности.

— Месяц тому назад вы сказали, что никогда не выставите его! — воскликнул он. — Почему же теперь вы изменили свое намерение? Все вы, слывущие за постоянных людей, точно так же меняете свои настроения, как и другие. Единственная разница в том, что ваши настроения по большей части не имеют объяснения. Вы не могли позабыть, что вы самым торжественным образом уверяли меня, что ничто в мире не заставит вас выставить мой портрет. Вы сказали то же самое и Гарри.

Дориан вдруг остановился, и глаза его блеснули. Он вспомнил, как лорд Генри полушутя-полусерьезно сказал ему однажды: «Если вы хотите провести интересные четверть часа, заставьте Бэзиля рассказать вам, почему он не хочет выставлять ваш портрет. Мне он сказал почему, и для меня это было настоящим открытием». Да, быть может, и у Бэзиля была своя тайна. Он попробует сейчас ее выпытать.

— Бэзиль, — сказал Дориан, близко подходя к художнику и смотря ему прямо в глаза, — у каждого из нас есть тайна. Скажите мне вашу, и я открою вам свою. По какой причине вы отказывались выставить мой портрет?

Холлуорд невольно вздрогнул.

— Дориан, если бы я сказал вам, вы бы, пожалуй, стали меньше любить меня и, наверное, стали бы надо мной смеяться. Я не мог бы вынести ни того, ни другого. Раз вы хотите, чтобы я не пытался больше увидеть ваш портрет, пусть так и будет.

Я всегда могу смотреть на вас. Если вы хотите, чтобы лучшее из моих произведений было спрятано от всех, я соглашаюсь. Ваша дружба для меня дороже всякой славы и известности.

— Нет, Бэзиль, вы должны сказать мне, — прошептал Дориан Грей. — Мне кажется, я имею право знать.

Страх прошел и сменился любопытством. Он твердо решил выведать тайну Бэзиля Холлуорда.

— Сядем, Дориан, — сказал Холлуорд, бледный и удрученный. — Сядем. И только ответьте мне на один вопрос: не заметили ли вы в картине что-нибудь странное? Что-нибудь, чего, вероятно, сначала вы не приметили, но что внезапно открылось вам?

— Бэзиль! — закричал юноша, дрожащими руками хватаясь за подлокотники кресла и смотря на Холлуорда дикими, широко раскрытыми глазами.

— Я вижу, что это так. Не говорите. Выслушайте сперва то, что мне нужно рассказать вам. Дориан, с первой минуты, как я вас встретил, ваша личность возымела странное влияние на меня. Вы мною овладели, моей душой, умом и силами. Вы стали для меня видимым воплощением невидимого идеала, воспоминание о котором преследует нас, художников, как дивный сон. Я обожал вас. Я ревновал вас к каждому, с кем вы говорили. Я хотел вас иметь для себя одного. Я был счастлив только тогда, когда бывал с вами. Когда же вас не было со мной, вы все же оставались в моем искусстве... Конечно, я никогда не дал вам ни малейшего намека на это. Да это было бы немыслимо. Вы этого не поняли бы. Я и сам с трудом это понимал. Я только знал, что видел лицом к лицу совершенство и что мир стал чудесным в моих глазах, быть может, слишком чудесным, ибо в подобных безумных обожаниях есть опасность — опасность лишиться этого обожания; не меньшая опасность, чем в сохранении его... Проходили недели за неделями, и я все более и более был поглощен вами. Наконец мне пришла в голову новая идея. Я написал вас Парисом в великолепных доспехах и Адонисом в плаще охотника и со сверкающим копьем. Увенчанный тяжелыми цветами лотоса, вы сидели на корме корабля Адриана, глядя на тихий зеленый Нил. Вы склонились над тихим прудом в какой-то роще в Греции и увидали в застывшем серебре воды чудо своего лица. И все это было тем, чем должно быть искусство, — идеальным, далеким от жизни. В один прекрасный день, в роковой день, как мне теперь иногда кажется, я решил написать с вас поразительный портрет, в таком виде, как вы есть в действительности, не в одежде мертвых веков, а в вашем современном костюме и в современной обстановке. Играл ли тут роль реализм метода письма или просто чудо вашей личности, теперь непосредственно раскрывшейся мне и ничем не замаскированной, — я не знаю. Но я знаю, что по мере того, как я работал над вашим портретом, каждый мазок и слой краски, казалось мне, все более и более раскрывал мою тайну. Я стал бояться, что другие узнают о моем поклонении. Я почувствовал, Дориан, что я сказал слишком много, что я слишком много самого себя вложил в портрет. Тогда я решил никогда его не выставлять. Вы были этим слегка раздосадованы, но вы не догадались, какое значение это имело для меня. Гарри, которому я все рассказал, смеялся надо мной. Но мне это было безразлично. Когда портрет был окончен и я один сидел перед ним, я почувствовал, что был прав. Прекрасно... Несколько дней спустя портрет был унесен из моей студии, и я отделался от захватывающего обаяния его присутствия, и мне показалось глупостью видеть в нем что-то большее, чем вашу необыкновенную красоту, и воображать, что это большее я передал. Даже и теперь я глубоко убежден в неправильности мнения, будто страсть, которую испытываешь при создании произведения, можно вложить в самое произведение. Искусство всегда более отвлеченно, чем мы думаем. Форма и цвет говорят нам только о форме и цвете — и ни о чем более. Мне часто кажется, что искусство гораздо совершеннее скрывает художника, чем его раскрывает.

Поэтому, получив предложение из Парижа, я решил сделать ваш портрет гвоздем своей выставки. Мне никогда не приходило в голову, что вы станете противиться этому. Теперь я вижу, что вы правы. Портрет не следует показывать. Не сердитесь на меня, Дориан, за то, что я вам сказал. Как я уже не раз говорил Гарри: вы созданы для обожания.

Дориан Грей облегченно вздохнул. Румянец вернулся на его щеки, и улыбка заиграла на губах. Опасность миновала. Он был спасен на какое-то время. Но он невольно почувствовал бесконечную жалость к человеку, только что сделавшему ему такое странное признание, и он спрашивал себя, не испытает ли и он когда-нибудь подобного порабощения личностью друга. К лорду Генри его влечет, как влечет человека все очень опасное. Но и только. Лорд Генри был слишком умен и циничен, чтобы его действительно можно было любить. Не встретится ли ему в жизни кто-нибудь, кто преисполнит его чувства странного обожания? Может быть, это-то и приберегала для него жизнь?

— Я удивляюсь, Дориан, — сказал Холлуорд, — что вы увидели это на портрете. Вы в самом деле увидели?

— Кое-что я заметил, — ответил Дориан, — что-то, показавшееся мне очень странным.

— Ну, так теперь мне можно взглянуть на портрет? Дориан покачал головой.

— Вы не должны просить меня об этом, Бэзиль. Я просто не могу допустить, чтобы вы на него смотрели.

— Но когда-нибудь я смогу это сделать?

— Никогда.

— Ну что же, может быть, вы и правы. Ну, а теперь прощайте, Дориан. Вы были единственным человеком, который так или иначе повлиял на мою жизнь. Всем, что я сделал хорошего, я обязан вам. Вы не знаете, чего мне стоило сказать вам то, что я сказал.

— Милый Бэзиль, — сказал Дориан, — да что же такого вы мне сказали? Просто, что вы слишком любили меня. Ведь это даже и не комплимент.

— Я не имел намерения говорить вам комплименты. Это была моя исповедь. И теперь, когда она окончена, мне кажется, я чего-то лишился. Может быть, никогда не следует свои чувства передавать словами.

— Ваша исповедь разочаровала меня.

— Как? Да чего же вы еще ожидали, Дориан? Разве вы что-нибудь другое заметили в портрете?

— Нет, кроме этого, больше ничего. Почему вы спрашиваете? Но вы не должны говорить о поклонении. Это глупо. Мы ведь с вами друзья, Бэзиль, и должны всегда ими оставаться.

— У вас есть Гарри, — проговорил Холлуорд печально.

— О Гарри! — юноша рассмеялся. — Гарри тратит свои дни на то, чтобы говорить невероятные вещи, а по вечерам совершает невозможные поступки. Именно такую жизнь и я бы хотел вести. Но все же я не думаю, чтобы в затруднительном случае я обратился к Гарри. Скорее бы я пришел к вам, Бэзиль.

— Вы будете мне еще позировать?

— Я не могу.

— Вы губите своим отказом мне жизнь как художнику, Дориан. Ни один человек не встречает своего идеала дважды. Немногие встречают его и один раз.

— Я не могу вам объяснить этого, Бэзиль, но я никогда больше не буду вам позировать. Есть что-то роковое в каждом портрете. У него своя особая жизнь. Я буду приходить к вам пить чай. Это не менее приятно.

— Для вас, пожалуй, еще приятнее, — с грустью заметил Бэзиль. — Ну а теперь — прощайте. Мне жаль, что вы не позволили мне еще раз взглянуть на мою картину. Но делать нечего. Я отлично понимаю ваше чувство.

Когда Холлуорд вышел, Дориан Грей усмехнулся про себя. Бедный Бэзиль! Как он далек от истины! И не странно ли, что вместо того, чтобы открыть свою тайну, ему почти случайно удалось вырвать тайну Бэзиля. Эта странная исповедь ему теперь многое объяснила: бессмысленные вспышки ревности Бэзиля, его безумное поклонение, восторженные панегирики, странная скрытность — теперь все было ясно. Дориану стало грустно. В такой дружбе с оттенком романтизма было что-то трагичное.

Он вздохнул и позвонил. Надо было спрятать портрет во что бы то ни стало. Нельзя больше подвергаться опасности, что тайна раскроется. Было бы безумием хотя бы еще на час оставлять портрет в комнате, куда имели доступ все друзья и знакомые.

ГЛАВА X

Когда вошел лакей, Дориан испытующе посмотрел на него, стараясь угадать, не заглянул ли он уже за экран. Виктор с застывшим выражением на лице ожидал приказаний. Дориан закурил папиросу и, отойдя к зеркалу, посмотрел на него: он прекрасно мог в нем видеть отражение лица Виктора, не выражавшего ничего, кроме обычной услужливости. Его нечего было бояться. А все-таки лучше быть настороже.

Медленно выговаривая слова, Дориан приказал лакею пригласить экономку, которую он желал видеть, а также отправиться в рамочную мастерскую и попросить хозяина сейчас же прислать двух своих мастеров. Юноше показалось, что, выходя из комнаты, лакей покосился на экран. Или это была только его фантазия?

Несколько минут спустя миссис Лиф, в черном шелковом платье и старомодных бумажных митенках на сморщенных руках, суетливо вошла в комнату. Дориан спросил у нее ключ от классной комнаты.

— От старой классной, мистер Дориан? — воскликнула она. — Да ведь там полно пыли! Я должна велеть ее убрать и вычистить, прежде чем вы туда заглянете. Она не в таком виде, чтобы можно было в нее войти, мистер Дориан. Право же, не в таком.

— Мне не нужно, чтобы вы ее убирали, миссис Лиф. Мне нужен только ключ.

— Но, мистер Дориан, вы будете покрыты паутиной, если туда войдете. Ведь ее не открывали уже лет пять — со смерти его светлости.

При упоминании о покойном деде Дориан нахмурился: он сохранил о нем тягостное воспоминание.

— Пустяки, миссис Лиф, — возразил он. — Я просто-напросто хочу посмотреть комнату. Дайте мне ключ.

— Вот он, мистер Дориан, — сказала старая дама, перебрав свою связку неуверенными, дрожащими пальцами. — Вот он, я моментально сниму его с кольца. Но ведь вы же не собираетесь там поселиться, мистер Дориан, ведь вам здесь так удобно?

— Нет, нет, — ответил он нетерпеливо. — Благодарю вас, миссис Лиф. Можете идти.

Экономка помедлила немного, жалуясь на какие-то хозяйственные мелочи. Дориан вздохнул и сказал ей, что он во всем полагается на нее. Миссис Лиф вышла из комнаты, расплывшись в улыбке.

Лишь только закрылась за ней дверь, Дориан положил ключ в карман и оглядел комнату. Взгляд его упал на широкое атласное, вышитое золотом покрывало — замечательное произведение венецианского искусства конца XVII столетия, найденное его дедом в одном монастыре около Болоньи. Да, этим покрывалом Дориан закроет роковой портрет. Оно, вероятно, уже не раз прикрывало мертвое тело. Пусть же теперь оно скроет его разложение, более ужасное, чем само тление смерти: порождая ужас, это разложение никогда не прекратится. Поступки Дориана для портрета — то же, что черви для тела. Они испортят красоту его изображения и исказят его, осквернят и опозорят; но портрет все-таки будет жить. Он будет жить всегда.

Дориан содрогнулся и на минуту пожалел, что не сказал Бэзилю о настоящей причине своего желания спрятать портрет. Бэзиль помог бы ему противостоять растлевающему влиянию лорда Генри, а главное — еще более опасным искушениям его собственного темперамента. Любовь, которую Бэзиль к нему питал, — без сомнения, это была любовь, — несла в себе только благородные и возвышенные порывы. Это не было лишь физическое влечение к красоте, рождаемое чувствами и проходящее с притуплением последних. Это была любовь, которую знал Микеланджело, Монтень, Винкельман и сам Шекспир. Да, Бэзиль мог бы его спасти. Но теперь уже было поздно. Прошлое еще могло быть заглажено раскаянием, отречением или забвением, но от будущего не было спасения. В юноше бродили страсти, которые — он это чувствовал — так или иначе найдут себе ужасный выход; его посещали сновидения, которые омрачат его жизнь, если осуществятся.

Дориан взял с дивана пурпурно-золотое покрывало и, держа его в руках, прошел за экран. Не стало ли лицо на полотне еще хуже? Ему показалось, что новых перемен не произошло; и несмотря на это портрет стал ему еще более противен. Золотые волосы, голубые глаза, алые губы — все как было. Изменилось только выражение. И оно было ужасно по своей жестокости. Какими ничтожными казались Дориану упреки Бэзиля из-за Сибиллы Вэн в сравнении с тем обвинением, которое выносил ему портрет, — какими ничтожными и незначительными! С полотна смотрела на него собственная душа и призывала его к ответу. Дорианом овладела печаль, и он накинул богатое покрывало на картину. В эту минуту раздался стук в дверь. Дориан поспешно отошел прочь. В комнату входил лакей.

— Люди пришли, мсье.

Дориан почувствовал необходимость сейчас же отделаться от Виктора: он не должен знать, куда будет унесен портрет. Глаза Виктора смотрели задумчиво-предательски, в них светится хитрость. Присев к письменному столу, Дориан набросал записку лорду Генри, прося его прислать что-нибудь почитать и напоминая о свидании вечером в четверть девятого.

— Подождите ответа, — сказал он, протягивая письмо лакею, — и приведите сюда людей.

Через две-три минуты в дверь снова постучали, и сам мистер Хеббард, знаменитый багетный мастер с улицы Саут-Одлей, вошел в сопровождении молодого помощника грубоватого вида. Мистер Хеббард был румяный, рыжебородый человечек, чье поклонение искусству было в достаточной мере испытано хроническим безденежьем художников, обращавшихся к нему. Обыкновенно он никогда сам не приходил за заказом, а ждал, чтобы пришли к нему. Но для Дориана Грея он всегда делал исключение. В Дориане было что-то такое, что очаровывало всякого. Даже видеть его было уже удовольствием.

— Чем могу быть вам полезен, мистер Грей? — спросил он, потирая свои полные, покрытые веснушками руки. — Я подумал, что мне следовало лично явиться. Я как раз достал чудеснейшую раму, сэр. Приобрел ее на распродаже. Старая, флорентинская; кажется, из Фонтхилла. Удивительно подойдет для картины религиозного содержания.

— Мне очень жаль, что вы побеспокоились прийти сами, мистер Хеббард. Я, конечно, зайду как-нибудь взглянуть на раму, хоть я и не слишком увлекаюсь религиозной живописью. Но сегодня мне надо только перенести одну картину на верхний этаж. Она довольно тяжелая, а потому я просил бы вас дать мне двоих из ваших людей.

— Какое же тут беспокойство, мистер Грей. Я очень рад, что могу быть вам полезен. Которую картину, сэр?

— Вот эту, — указал Дориан, отодвигая экран. — Можете вы перенести ее, как она есть, закрытой? Я бы не хотел, чтобы она поцарапалась при переноске по лестнице.

— Это не трудно, сэр, — услужливо сказал багетчик, начиная с помощью своего подмастерья отцеплять картину с длинных медных цепей, на которых она висела.

— А теперь куда нам ее нести, мистер Грей?

— Я покажу вам дорогу, мистер Хеббард. Будьте добры следовать за мною. Или, пожалуй, вам лучше идти вперед. Это ведь на самом верху. Мы поднимемся по главной лестнице, она шире.

Дориан придержал двери, и они вышли в вестибюль и стали подниматься по лестнице. Широкая рама делала картину чрезвычайно громоздкой и, несмотря на вежливые протесты мистера Хеббарда, который, как истый торговец, не любил, чтобы джентльмены брались за какое-нибудь полезное дело, Дориан иногда прикасался к раме, будто помогая им.

— Порядочная тяжесть, сэр, — отдуваясь и тяжело дыша, сказал багетчик, когда они достигли верхней площадки. И он вытер свой лоснящийся лоб.

— Ужасная тяжесть, — прошептал Дориан, открывая дверь в комнату, предназначенную для хранения странной тайны его жизни и сокрытия его души от людских глаз.

Он не входил в комнату уже больше четырех лет, с тех пор как она перестала служить ему детской, в которой он играл, а затем — классной. Это была большая, просторная комната, нарочно построенная покойным лордом Кельсо для своего маленького внука, которого суровый лорд старался всегда держать подальше, ненавидя его за удивительное сходство с матерью, а может быть, и по другой причине. Дориан нашел комнату мало изменившейся. В ней все еще стоял огромный итальянский сундук — cassone — с причудливо расписанными стенками и потускневшими золотыми украшениями. Мальчиком Дориан часто прятался в нем. Полированный деревянный книжный шкаф с растрепанными школьными учебниками стоял на своем месте. На стене, рядом со шкафом, висел все тот же истрепанный фламандский гобелен, на котором был изображен знаменитый король, игравший с королевой в шахматы в саду в то время, как вокруг разгуливали сокольничьи, державшие на закованных в латы руках птиц, прикрытых колпачками. Как хорошо Дориан все это помнил! Каждый момент его одинокого детства воскресал у него в памяти, пока он осматривался кругом. Он вспомнил всю чистоту его детской жизни и ужаснулся при мысли, что именно здесь должен быть спрятан его роковой портрет. Как мало думал он в те невозвратно минувшие дни о том, что предстояло ему в жизни.

Но в доме не было другого, столь же безопасного от посторонних глаз места. Ключ был лишь у него, и никто другой не мог сюда войти. Под пурпурным покровом лицо, изображенное на полотне, могло становиться зверским, тупым и порочным. Что за беда! Ведь никто этого не увидит. Даже и сам он не будет этого видеть. Зачем ему разглядывать отталкивающие признаки разложение своей души? С ним останется его юность, и этого довольно. Да разве его натура не могла сделаться лучше? Разве непременно будущее должно быть так позорно? В жизни ему ведь могла встретиться любовь, сумевшая бы его очистить, защитить от тех пороков, которые, казалось, уже гнездились в его мозгу и теле — эти странные, еще не принявшие определенной формы пороки, в самой таинственности которых заключалось их обаяние и прелесть. Быть может, когда-нибудь жестокая складка исчезнет с алых, чувственных губ, и он будет в состоянии показать миру шедевр Бэзиля Холлуорда...

Но нет, это было невозможно. Лицо на портрете будет становиться старше с каждым часом, с каждой неделей.

Даже если бы на него не легли тени порока, то следы времени лягут на него. Щеки ввалятся и обрюзгнут, желтые морщинки побегут вокруг поблекших, потерявших красоту глаз. Волосы утратят блеск, а губы отвиснут, выпятятся и приобретут глупое выражение, как всегда бывает у стариков. У него будет морщинистая шея, холодные руки с синими жилами, согнутый стан, какой, он помнил, был у деда, который был так суров к нему... Да, портрет надо спрятать в любом случае!

— Внесите его, пожалуйста, сюда, мистер Хеббард, — усталым голосом проговорил юноша оборачиваясь. — Мне жаль, что я вас так задержал. Я задумался о другом и совсем забыл, что вы ждете.

— Я рад был отдохнуть немного, мистер Грей. — Багетчик все еще не мог отдышаться. — Куда нам его поставить, сэр?

— Все равно куда. Вот хоть тут. Его не нужно вешать. Просто прислоните к стене. Благодарю вас.

— Нельзя ли взглянуть на это произведение, сэр? Дориан вздрогнул.

— Для вас оно будет неинтересным, мистер Хеббард, — сказал он, в упор глядя на багетчика. Он готов был броситься на него, повалить на пол, если бы только тот посмел приподнять пышную завесу, скрывавшую тайну его жизни. — Я не хочу более утруждать вас. Я очень вам обязан за то, что вы были так любезны придти.

— Нисколько, нисколько, мистер Грей. Я всегда готов чем-нибудь услужить вам, сэр. — И мистер Хеббард начал шумно спускаться с лестницы, сопровождаемый подмастерьем, который оглядывался на Дориана с выражением скромного удивления на своем грубоватом, некрасивом лице: он никогда еще не видел такого очаровательного господина.

Лишь только замер звук их шагов, Дориан запер дверь на замок и положил ключ в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Никто никогда не взглянет на страшный портрет. Только его собственные глаза будут видеть его позор.

Спустившись в кабинет, Дориан увидел, что было уже пять часов и что чай уже подан. На маленьком столике темного душистого дерева, богато инкрустированном перламутром, — подарок жены его опекуна, леди Радлей, проведшей предыдущую зиму в Каире, — лежала записка от лорда Генри, а рядом с ней — книжка в слегка порванной желтой обложке с потрепанными краями. Оттиск третьего выпуска «St.-Jame’s Gazette» лежал на подносе. Очевидно, Виктор уже вернулся. Дориан испугался, что лакей мог встретить в передней только что вышедших отсюда людей и выведать от них, зачем они приходили. Он мог заметить отсутствие картины, да и наверняка уже заметил, пока накрывал чай. Экран не был задвинут, и пустое место на стене бросалось в глаза. Пожалуй, когда-нибудь ночью он накроет лакея, когда тот будет красться вверх по лестнице и стараться бесшумно отворить дверь в ту комнату. Ужасно было иметь в доме шпиона. Дориан не раз слышал о том, как богатые люди всю жизнь подвергались шантажу со стороны какого-нибудь лакея, который прочел письмо или подслушал разговор, перехватил записку с адресом или нашел под подушкой своего господина засохший цветок или обрывок смятого кружева.

Он вздохнул и, налив себе чаю, распечатал послание лорда Генри. Оно заключало в себе только извещение о присылке вечерней газеты и книги, которая, по всей вероятности, заинтересует Дориана, да напоминание, что лорд Генри будет в клубе в четверть девятого. Дориан не спеша развернул газету и пробежал ее. Отчеркнутый красным карандашом столбец на пятой странице бросился ему в глаза. Он прочел следующее:

«Следствие по делу о скоропостижной смерти актрисы. Сегодня утром мистером Дэнби, участковым следователем, было произведено в таверне «Колокол», на Хокстон-Род, вскрытие тела Сибиллы Вэн, молоденькой актрисы, недавно приглашенной в Королевский театр в Холборне. Была констатирована смерть от неосторожности. Глубокое сочувствие вызывала мать покойной, бывшая в страшном отчаянии во время снятия показаний с нее, а также давал показания доктор Бирелль, производивший вскрытие тела Сибиллы Вэн».

Дориан, слегка нахмурившись, разорвал газету и, пройдя в противоположный конец комнаты, бросил куски в золоченую корзинку. Как все это было противно! И как этот ужас подчеркивал реальность факта. Дориан даже слегка рассердился на лорда Генри, приславшего эту заметку. А уж отмечать ее красным карандашом было и вовсе глупо. Виктор легко мог ее прочесть; для этого он более чем достаточно знал по-английски.

Быть может, он уже прочел газету и начал что-то подозревать. Ну и что ж из того? Какое отношение Дориан Грей имел к смерти Сибиллы Вэн? Нечего было бояться. Дориан Грей не убивал ее.

Взгляд юноши упал на книгу в желтой обложке, присланную лордом Генри. «Что это за книга?» — подумал он. Дориан подошел к восьмиугольному, выложенному перламутром столику, всегда казавшемуся ему работой каких-то необыкновенных египетских пчел, вырабатывающих вместо меда серебро, и, взяв томик в руки, опустился в кресло и начал перелистывать страницы. Через несколько минут он уже весь был поглощен книгой. Это была самая странная из всех когда-либо читанных им книг. Дориану показалось, что в привлекательных одеждах, под едва внятные звуки флейты перед ним, как в пантомиме, проносятся пороки мира. То, что едва ему грезилось, вдруг на его глазах облекалось плотью. То, что никогда ему и во сне не снилось, постепенно открывалось перед ним.

Это был роман без сюжета, с одним лишь действующим лицом, просто психологический этюд, изображавший молодого парижанина, посвятившего свою жизнь попытке воскресить в XIX веке все страсти и идеи, бывшие достоянием всех веков, исключая его собственный, и создать в себе самом все настроения, через которые когда-либо проходила мировая душа. Его столь же пленяла сама искусственность тех отречений, которые люди так неумно называли добродетелями, сколь и те естественные возмущения, которые мудрецы все еще называют пороком. Этот роман был написан в том блестящем, ярком и туманном в одно и то же время стиле, пересыпанном жаргонными выражениями и архаизмами, техническими терминами и изысканными парафразами в стиле, который характеризует произведения некоторых тончайших художников слова французской школы символистов. В нем попадались метафоры, чудовищные, как орхидеи, и такой же волнующей окраски. Жизнь чувств была описана в выражениях мистической философии. Порой читатель не знал, что он читает: описание религиозного экстаза какого-нибудь средневекового святого или болезненную исповедь современного грешника. Это была ядовитая книга. Тяжелый запах ладана как будто подымался с ее страниц и туманил мозг. Самый размер фраз, вкрадчивая монотонность их музыки, полной сложных припевов и искусно повторявшихся тактов, рождал в уме юноши, по мере того как он переходил от одной главы к другой, что-то вроде сновидений и болезненных грез, заставивших его позабыть, что день склонялся к вечеру и в углах комнаты уже сгущались тени.

Безоблачное, малахитового оттенка небо, прорванное одинокой звездой, глядело в окна. Дориан продолжал читать при его синеватом свете, пока еще мог различать строки. Наконец, после неоднократных напоминаний своего лакея о позднем часе, он встал, прошел в спальню и, положив книгу на маленький флорентинский столик, всегда стоявший у его кровати, стал переодеваться к обеду.

Было уже почти девять часов, когда он приехал в клуб: в читальне в одиночестве с весьма недовольным видом сидел лорд Генри.

— Простите, что я опоздал, Гарри, — воскликнул Дориан, — но это всецело ваша вина. Книга, которую вы прислали, так меня очаровала, что я совсем позабыл о времени.

— Да? Я знал, что она вам понравится, — отозвался его собеседник вставая.

— Я не сказал, что она мне понравилась, Гарри. Я сказал, что она меня очаровала. Это большая разница.

— А, наконец вы открыли эту разницу, — пробормотал лорд Генри, и они прошли в столовую.

ГЛАВА XI

В течение многих лет Дориан Грей не мог отделаться от влияния этой книги. Или, может быть, вернее будет сказать, что он и не старался от него отделаться. Он выписал из Парижа не менее девяти экземпляров роскошного издания на японской бумаге и переплел их в разные цвета, чтобы они могли подходить под разные настроения и переменчивые фантазии его натуры, над которой он временами, казалось, совершенно терял контроль. Герой этой книги, этот удивительный юный парижанин, в котором так странно сочетались романический характер с научным складом ума, сделался для Дориана как бы прототипом его самого. И действительно, вся книга, казалось ему, заключала в себе историю его собственной жизни, историю, написанную прежде, чем он сам ее пережил.

В одном отношении он был счастливее выдуманного героя книги: он никогда не знал, да и не имел случая узнать того болезненного страха перед зеркалами, полированными металлами и застывшей водной поверхностью, который так рано овладел молодым парижанином вследствие внезапной потери красоты, прежде обращавшей на себя всеобщее внимание. Эту заключительную часть книги, в которой с истинным трагизмом и несколько преувеличенным пафосом описывалось горе и отчаяние героя, потерявшего то, что для него было выше всего в людях и во всем мире, Дориан читал с почти жестокой радостью, — быть может, в радости всегда, как и во всяком наслаждении, есть своя доля жестокости.

Отроческая красота, так пленившая Бэзиля Холлуорда, да и многих других, казалось, никогда его не покинет. Даже те, до которых доходили самые темные о нем слухи, — а по временам в Лондоне возникали и обсуждались в клубах странные толки об образе его жизни, — отказывались верить во что-нибудь позорное, как только его видели. Он всегда казался человеком, не испорченным жизнью. Люди, занятые непристойными разговорами, смолкали, лишь только Дориан Грей входил в комнату. В чистоте его лица было что-то, действующее на них как упрек. Само его присутствие, казалось, напоминало им о попранной ими невинности. Они удивлялись, как такой красивый и обаятельный человек мог избежать дурного влияния нашего века — века безнравственности и низменных страстей.

Сам Дориан временами, возвращаясь из таинственных и продолжительных отлучек, дававших повод к столь странным предположениям среди его друзей или людей, считавшихся таковыми, пробирался вверх по лестнице к запертой на замок комнате, отворял дверь ключом, неизменно и всюду находившимся при нем, и с зеркалом в руке долго стоял перед портретом, написанным с него Бэзилем Холлуордом, смотря то на злое, стареющее лицо на полотне, то на прекрасное, юное лицо, улыбавшееся ему из зеркала. Чем разительнее был контраст, тем острее Дориан наслаждался им. Он все напряженнее и сильнее влюблялся в свою красоту, все больше и больше отдавался развращению своей души. Он с тщательным вниманием и часто с чудовищным и ужасным наслаждением рассматривал отвратительные линии, бороздившие морщинистый лоб или выступавшие вокруг отяжелевшего, чувственного рта портрета, и старался определить, которые из них более отталкивающи — следы порока или следы времени. Он, улыбаясь, клал свои белые руки рядом с грубыми и жилистыми руками портрета. Он издевался над обезображенным телом и над ослабевшими членами.

Правда, были моменты, когда, лежа ночью без сна в своей благоухающей тонкими духами спальне или в грязной комнатке маленькой, с дурной репутацией таверны близ доков, которую он часто посещал тайком и под чужим именем, Дориан думал о том, что погубил свою душу, с сожалением, тем более острым, что оно было вполне эгоистичным. Но такие моменты бывали редки. То любопытство к жизни, которое много лет тому назад вдохнул в него впервые лорд Генри в саду их общего друга, казалось, дало богатые плоды. Чем больше Дориан знал, тем большого жаждал знать. Его томил беспощадный голод, который, по мере удовлетворения, делался все настойчивее.

Однако Дориан не пренебрегал мнением общества. Зимой раза два в месяц и каждую среду в остальное время года двери его великолепного дома широко раскрывались для гостей, и здесь самые знаменитые и модные музыканты пленяли их своим необыкновенным искусством. Его маленькие обеды, в устройстве которых ему всегда помогал лорд Генри, славились тщательным выбором и строгим распределением приглашенных, а также чрезвычайным вкусом в убранстве стола, в тонком, гармоническом сочетании экзотических цветов, вышитых тканей и старинных приборов из золота и серебра. И многие, особенно среди молодежи, видели или воображали, что видят в Дориане Грее тот идеал, о котором они мечтали в свои студенческие годы, идеал, который соединил в себе истинную культуру образованного человека и всю грацию и изысканность изящного денди. В их представлении Дориан был одним из «стремившихся к совершенству в поклонении красоте», по выражению Данте; одним из тех, для которых «создан видимый мир», как говорит Готье.

И для Дориана, несомненно, сама Жизнь была первым и величайшим из искусств; все остальные искусства служили для нее лишь подготовкой. Мода, которая на время может осуществить любую фантазию, добившись всеобщего признания так же, как и щегольство, стремящееся утвердить авторитет за условной красотой современности, конечно, имели для него свое очарование. Его манера одеваться и особенности демонстрируемого время от времени стиля оказывали заметное влияние на юных щеголей и вызывали подражание среди посетителей балов Майфера и клубов Пэлл-Мэлла. Они подражали ему во всем, пытаясь достигнуть такого же изящества даже в случайных мелочах, которым сам Дориан не придавал никакого значения.

Ибо если он готов был занять положение, которое было ему предоставлено, как только он достиг совершеннолетия, и если ему доставляла утонченное удовольствие мысль быть для современного Лондона тем же, чем во времена Нерона был для Рима автор «Сатирикона», то в глубине души Дориан хотел быть более, чем просто arbiter elegantiarum[7], у которого спрашивали совета, какие носить драгоценности, как завязать галстук или обращаться с тростью. Он мечтал создать свою философию жизни, разумно обоснованную и урегулированную системой принципов, — философию, высшая реализация которой заключалась бы в одухотворении чувств и ощущений.

Поклонение чувствам часто и вполне справедливо порицалось; люди, безусловно, испытывали инстинктивный страх перед страстями и ощущениями, которые сильнее нас самих и которые в нашем сознании относятся к существам с низшей формой организации. Но Дориану Грею казалось, что никогда еще не была понята истинная природа чувств и что они оставались дикими и животными лишь потому, что люди старались уничтожить их смирением или убить страданием вместо того, чтобы сделать их составными элементами новой духовной жизни, в которой тонкий инстинкт красоты являлся бы господствующим. Оглядываясь назад, на движение человека по путям истории, Дориан был охвачен чувством досады. Сколько было упущено! И ради какой ничтожной цели! Сколько было бессмысленных жертв, чудовищных форм самоистязания и самоограничения, в основе которых лежал страх и результатом которых являлось вырождение, бесконечно более ужасное, чем то воображаемое, которого старались избежать люди, эти невежественные жертвы иронии Природы, гнавшей анахоретов в пустыни с дикими животными или в поля с бродившими в них стадами.

Да, был прав лорд Генри, предсказывая, что должен появиться новый гедонизм и возродить жизнь, освободив ее от того сурового, неприглядного пуританства, которое все еще проявляется в наше время. Конечно, этот гедонизм должен быть подчинен интеллекту; но никакими теориями или учениями он не станет подменять многообразный опыт страстей. Его целью должен быть опыт сам по себе, а не результаты последнего, положительные или отрицательные. Он должен игнорировать аскетизм, умерщвляющий чувства, так же как вульгарную разнузданность, их притупляющую. Но гедонизм должен научить человека во всей полноте переживать каждое мгновение жизни, ибо и сама жизнь есть только мгновение.

Большинству из нас, конечно, случалось после долгих, бессонных ночей, почти порождающих в нас желание смерти, или после ночей, полных ужаса и захватывающих ощущений, встречать рассвет; тогда в извилинах нашего мозга бродят фантомы, более страшные, чем сама действительность, живые и яркие, как всякая фантастика, исполненные той властной силы, которая делает таким живучим готическое искусство с его болезненной мечтательностью. Постепенно бледные пальцы рассвета пробираются сквозь занавески, и они как будто бы дрожат. Немые тени в черных фантастических образах уползают в углы комнат и там прячутся. За окном слышится щебетание птиц в ветвях деревьев, шаги идущих на работу людей или вздохи и завывание ветра, несущегося с холмов и осторожно бродящего, чтобы не разбудить спящих обитателей, вокруг безмолвных жилищ. Как дымка рассеивается мглистый сумрак, предметы постепенно принимают прежние очертание и цвета, и на наших глазах рассвет возвращает миру его обычный вид. Тусклые зеркала снова возвращаются к своей отраженной жизни, потухшие свечи стоят на прежних местах, а рядом с ними лежит наполовину прочитанная книга, увядший цветок, украшавший на балу вашу бутоньерку, или письмо, которое мы боялись прочесть или же читали слишком часто. Вроде бы ничего не изменилось. Знакомая нам действительность освободилась от власти призраков ночи. Мы снова принуждены вступить в нее в том месте, где мы ее оставили; и к нам подкрадывается ужасное сознание необходимости продолжать свое существование в том же скучном круге стереотипных привычек, или же мы испытываем непреодолимое желание, чтобы в одно прекрасное утро глаза наши, открывшись, увидели переделанный под ночным покровом для нашего удовольствия мир, с новыми формами и окраской предметов, с новой их тайной; мир, где прошлому нет места или ему отведено место весьма скромное, и если это прошлое еще живо, то, во всяком случае, не в виде обязательств или сожалений, так как даже воспоминание о пережитых радостях имеют горечь, а память о минувших удовольствиях порождает печаль.

Создание подобных миров казалось Дориану Грею истинной целью или, по крайней мере, одной из истинных целей жизни, и в своих поисках новых и острых ощущений, которые обладали бы чарующей необычностью романтизма, он часто впадал в совершенно чуждый его природе образ мыслей; он поддавался их обольщению, а затем, уяснив себе их сущность и удовлетворив свое интеллектуальное любопытство, отворачивался от них с равнодушием, которое хотя и несовместимо с действительно пылким темпераментом, но которое, по мнению некоторых современных психологов, часто его обусловливает.

Одно время пронесся слух, что Дориан собирается перейти в католичество; и, действительно, обрядность католической религии всегда очень привлекала его. Ежедневно приносимая за литургией жертва, внушающая более глубокий трепет, чем все жертвоприношения античного мира, поражала его как своей мистической сверхчувственностью, так и примитивной простотой своих элементов и вечным пафосом символизируемой ею человеческой трагедии. Дориан любил преклонять колена на холодном мраморном полу церкви и следить за движениями священника в тяжелой узорчатой мантии, который бледными руками медленно снимал покров с дарохранительницы и возносил украшенную драгоценными камнями дароносицу с белыми облатками; и в ту минуту их на самом деле можно было принять за «panis caelistis», за пищу ангелов; юноша любил также момент, когда священнослужитель, облаченный в одежду Страстей Христовых, преломлял святую Гостию над чашей и приносил жертву за грехи мира. Курящиеся кадильницы, похожие на большие золотые цветы, которыми серьезные, одетые в кружево и пурпур мальчики махали в воздухе, пленяли Дориана. Выходя из храма, он обычно с чувством восхищения заглядывал в темные исповедальни или засиживался в тени одной из них, прислушиваясь к словам мужчин и женщин, шепотом рассказывавших сквозь потемневшую решетку правдивую историю своей жизни.

Но Дориан никогда не рисковал заградить себе путь к умственному развитию формальным принятием каких-либо догматов или систем, он не хотел считать своим постоянным жилищем гостиницу, в которой можно укрыться лишь на время в беззвездную, безлунную ночь. Мистицизм, с его дивным даром облекать тайной самые обыкновенные вещи и тонкой антиномией, всегда сопровождающей его, увлек Дориана ненадолго; потом, в течение одного сезона, он увлекался материалистическими доктринами немецкого дарвинизма и находил необыкновенное удовольствие сводить все мысли и страсти людские к функциям какой-нибудь серой клетки мозгового вещества или белых нервных волокон; концепция абсолютной зависимости духа от известных физических условий, болезненных или здоровых, нормальных или нарушенных, приводила его в восторг. Однако же, как уже было сказано, всякие теории о жизни казались Дориану ничего не значащими по сравнению с самой жизнью. Он ясно сознавал, как бесплодны были все отвлеченные рассуждения, не опирающиеся на наблюдение и опыт. Он знал, что физическая природа человека не менее сложна, чем душевная.

Потом вдруг он принимался за изучение ароматических веществ и тайны их приготовления, перегоняя благовонные масла и сжигая пахучие смолы Востока. Он пришел к заключению, что всякое настроение может быть сопоставлено с определенным обонятельным образом, и старался открыть их истинные соотношения, доискиваясь, почему ладан вызывает мистическое настроение, серая амбра возбуждает страсти, фиалка будит память об умершем увлечении, мускус туманит ум, а чампак развращает воображение; он тщательно изучал истинную психологию ароматов и старался выяснить различия во влиянии благовонных трав, покрытых душистой пыльцой цветов, ароматических бальзамов, редких сортов душистого дерева, лаванды, запах которой угнетает душу, ховении, от которой люди сходят с ума, и алоэ, который, как говорят, излечивает от меланхолии.

Потом Дориан взялся за музыку, и в длинной комнате с решетчатыми окнами, с расписанным киноварью и золотом потолком и оливковыми лакированными стенами он устраивал странные концерты: там лихие цыгане исторгали дикие звуки из маленьких цитр; томные, в желтых плащах, тунисцы перебирали струны громадных лютней; негры, скаля зубы, монотонно ударяли в медные литавры, а индусы с тюрбанами на головах, сидя на красных циновках и наигрывая на длинных тростниковых или бронзовых дудках, гипнотизировали, а быть может, только делали вид, что гипнотизируют, больших очковых змей и отвратительных рогатых ехидн. Дикие интервалы и режущая ухо нестройность варварской музыки в такие моменты возбуждали Дориана, в то время как мелодия Шуберта, чудные элегии Шопена и могучие симфонии Бетховена не производили на него никакого впечатления. Он собирал музыкальные инструменты всех стран света, какие только можно было найти в могилах исчезнувших народов, или у немногих, еще существующих диких племен, уберегшихся от влияния западной цивилизации. Дориан любил рассматривать и пробовать эти инструменты. В его коллекции были вывезенные с Рио-Негро таинственные «джуру-парисы», на которые воспрещается смотреть женщинам и даже молодым людям, прежде чем они не подвергнут себя бичеванию и посту, перуанские глиняные кувшины, издававшие пронзительные, точно птичьи, звуки; флейты из человеческих костей, подобные тем, что видел в Чили Альфонсо де Овалле, и необыкновенно красиво звучащие зеленые камни, найденные близ Куско. Были у него и раскрашенные тыквы, наполненные камешками, которые бряцали при встряхивании; длинный мексиканский кларнет, на котором играют, не выдувая, а втягивая в себя воздух; резкий «тире» амазонских племен, используемый часовыми, сидящими на деревьях, и слышимый, как говорят, за три мили; «тепонацли» с двумя вибрирующими деревянными клапанами, по которым ударяют палочками, смазанными упругой смолой, добытой из млечных соков растений; колокольчики ацтеков, подвешенные в виде виноградной грозди, и большой цилиндрический барабан, обтянутый кожей гигантских змей, издававший жалобный звук, так живо описанный спутником Кортеса, Берналем Диасом, после посещение одного мексиканского храма. Фантастический характер этих инструментов нравился Дориану, и он испытывал своеобразное наслаждение при мысли, что и искусство, подобно природе, имеет своих монстров — уродливой формы и с отталкивающими звуками. Однако же через некоторое время он уставал от них и возвращался в свою ложу в опере, один, или с лордом Генри, с восторгом слушая «Тангейзера» и видя в увертюре этого великого произведения искусства изображение трагедии своей собственной души.

Затем Дориан занялся изучением драгоценных камней и на одном костюмированном вечере появился в костюме Anne de Joyeuse, адмирала Франции, украшенном пятьюстами шестьюдесятью жемчужинами. Это пристрастие увлекло его на многие годы и, можно сказать, никогда не покидало его. Он проводил целые дни, пересыпая из шкатулки в шкатулку собранные им различные камни: оливково-зеленые хризобериллы, кажущиеся красными при свете лампы; кимо-фаны, перерезанные серебряной линией, точно проволокой; фисташковые хризолиты, розово-красные и винно-желтые топазы, огненно-пурпурные карбункулы с дрожащими в них звездочками о четырех лучах; кровавые вениссы, оранжевые и фиолетовые шпинели, аметисты, рубины и сапфиры. Его пленяло красное золото солнечного камня, жемчужная белизна лунного камня и ломаная радуга молочных опалов. Он выписал из Амстердама три необыкновенных по величине и по цвету изумруда и имел бирюзу, возбуждавшую зависть всех знатоков.

Дориан разыскивал чудесные сказания о драгоценных камнях. В «Clericalis Disciplina»[8] Альфонсо говорилось о змее с глазами из настоящих гиацинтов; а в романтической истории Александра, победителя Эматии, рассказывалось о виденных им в долине Иордана змеях с «ошейниками из настоящих изумрудов, росших на их спинах». Филострат повествовал, что в мозгу дракона скрывается драгоценный камень и что, «показывая чудовищу золотые буквы и пурпурные ткани», его можно усыпить волшебным сном и умертвить.

По свидетельству великого алхимика Пьера де Бонифаса, алмаз может превратить человека в невидимку, а индейский агат дарит ему красноречие. Сердолик утишает гнев, а гиацинт вызывает сон; аметист рассеивает винные пары; гранат изгоняет демонов, а от аквамарина бледнеет луна. Селенит нарастает и убывает вместе с луной, а мелоцеус, изобличающий вора, теряет это свойство только от крови козленка. Леонард Камиллий видел вынутый из мозга только что убитой жабы белый камень, служивший надежным противоядием.

Безоар, найденный в сердце аравийского оленя, имел силу исцелять от чумы. А в гнездах аравийских птиц находили астилаты, которые, как утверждает Демокрит, предохраняли носителя их от огня.

Цейлонский король ехал по городу на церемонию своей коронации с большим рубином в руке. В ворота дворца Иоанна Святителя, сделанные из сердолика, были вставлены рога ехидны, «чтобы ни один человек не мог пронести через них яд». Над коньком крыши находились «два золотых яблока, в которых блестели два карбункула, чтобы днем сияло золото, а ночью — карбункулы». В странном романе Лоджа «Жемчужина Америки» рассказывается, что в комнате Маргариты «видны серебряные изображения всех целомудренных девушек мира с красивыми зеркалами из хризолитов, карбункулов, сапфиров и зеленых изумрудов в руках». Марко Поло видел, как жители Ципангу кладут в рот умерших розовую жемчужину. Морское чудовище, влюбленное в жемчужину, которую водолаз достал королю Перозе, умертвило вора и в течение семи лун тосковало о своей потере. Когда гунны заманили короля в засаду, он выбросил эту жемчужину — так рассказывает Прокопий, — и ее так и не смогли отыскать, хотя император Анастасий предлагал в награду за нее пять мер золотых червонцев. У малабарского правителя были венецианские четки из ста четырех жемчужин — по числу богов, которым он поклонялся.

Когда герцог Валентинуа, сын папы Александра VI, приехал в гости к Людовику XII Французскому, его лошадь, по свидетельству Брантома, была осыпана золотыми листьями, а шляпа унизана двумя рядами ярко сверкавших рубинов. У верхового коня Карла Английского на стременах был нашит четыреста двадцать один бриллиант. Плащ Ричарда II оценивался в триста тысяч марок и был весь покрыт баласовыми рубинами. Холл, описывая Генриха VIII на его пути к Тауэру перед коронацией, говорит, что «на короле был шитый золотом кафтан, пояс, усеянный бриллиантами и другими драгоценными каменьями, и длинная перевязь из крупных баласов». Фаворитки Иакова I носили серьги из изумрудов, оправленных в филигранное золото. Эдуард II подарил Пирсу

Гэвстону оружие из червонного золота с гиацинтами, колет из золотых роз с бирюзой и шапочку, украшенную жемчугом. Генрих II носил усыпанные бриллиантами перчатки, доходившие ему до локтя, а для соколиной охоты имел перчатку с двенадцатью рубинами и пятьюдесятью двумя крупными жемчужинами. Герцогская шапка Карла, последнего из рода герцогов Бургундских, была покрыта сапфирами и увешена грушевидными жемчужинами.

Как красива была когда-то жизнь! Как пышна и декоративна! Даже читать об исчезнувшей роскоши было наслаждением.

Позднее Дориан перенес свое внимание на вышивки и на ковры, заменявшие фрески в прохладных покоях северных народов Европы. Углубившись в их изучение, — а Дориан обладал удивительной способностью полностью отдаваться интересу овладевшему им, — он чуть ли не с горечью размышлял о разрушении, вносимом временем во все прекрасное и чудесное. Но сам-то он, во всяком случае, избежал этой участи. Лето следовало за летом, и желтые жонкилии зацветали и увядали, безумные ночи вновь и вновь повторялись во всем своем ужасе и позоре; но Дориан не менялся. Ни одна зима не тронула его лица и не согнала с него цветоподобного сияния молодости. Какой контраст по сравнению с произведениями человеческих рук! Что с ними сталось! Где теперь та большая желтая мантия с изображением битвы богов с гигантами, мантия, сотканная для Афины Паллады? Куда делся громадный велариум, натянутый Нероном над римским Колизеем и украшенный изображением звездного неба и Аполлона на колеснице, запряженной белыми конями в золотой упряжи? Дориану страстно хотелось увидеть скатерть Гелиогабала, на которой были раскиданы все лакомства и яства, какие только можно пожелать для пиршества; погребальный покров короля Хильперика, усеянный тремя сотнями золотых пчел; вызвавшие негодование епископа Понтийского фантастические одеяния, на которых были изображены «львы, пантеры, медведи, собаки, леса, скалы, охотники — словом, все, что только живописец может увидеть в природе»; или наряд Карла Орлеанского, на рукавах которого были вышиты слова и музыка песни: «Madame, je suis tout joyeux», причем нотные линейки были вышиты золотом, а сами ноты — четырехугольные, как было тогда принято — четырьмя жемчужинами. Дориан читал о комнате в одном из дворцов в Реймсе, приготовленной для королевы Иоанны Бургундской; на стенах этой комнаты были вышиты золотом 1321 попугай с гербами короля и 561 бабочка с гербами королевы. Траурное ложе Екатерины Медичи было обито черным бархатом, расшитым полумесяцами и солнцами. Балдахин над кроватью был из узорчатого шелка с гирляндами и венками из листьев по золотому и серебряному фону, а по краям отделан бахромой из жемчуга. Стены спальни были затянуты гербами королевы, вырезанными из черного бархата на серебряном фоне. В апартаментах Людовика XIV находились вышитые золотом кариатиды высотой до пятнадцати футов. Шатер над парадной кроватью Яна Собесского, польского короля, был из золотой смирнской парчи с вышитыми по ней бирюзой изречениями из Корана. Колонки шатра, серебряные, позолоченные, великолепной работы, были богато украшены эмалевыми медальонами и драгоценными камнями. Шатер этот был взят в турецком лагере под Веной. Под его золоченым куполом прежде стояло знамя Магомета.

Так, в течение целого года Дориан старательно собирал самые выдающиеся образцы тканей и вышивок. Он приобретал нежные делийские кисеи, тонко переплетенные золотыми нитями и затканные радужными крыльями жуков; дакийский газ, за свою прозрачность известный на Востоке под названием «ткань из воздуха», «струящаяся вода» и «вечерняя роса», ткани с причудливыми узорами, прекрасной работы с Явы; китайские драпировки; книги, переплетенные в красноватый атлас или светло-голубой шелк, затканный «цветами лилий, птицами и другими рисунками»; вуали, вышитые венгерским узором; сицилийскую парчу и плотный испанский бархат; грузинские изделия с золотыми монетками и японские «фукусас», с их золотисто-зеленоватыми тонами и птицами удивительной окраски.

Он питал также особую страсть к церковным облачениям, как и ко всему, имевшему отношение к церкви. В больших ящиках кедрового дерева, стоявших в западной галерее его дома, хранилось много редких и прекрасных образцов одежды невесты Христовой, которая должна носить пурпур, алмазы и тонкое белье, чтобы прикрыть свое бледное, изможденное тело, изнуренное добровольными страданиями и израненное самобичеваниями. Дориан обладал великолепной ризой из малинового шелка и золотой парчи, с повторяющимся узором из золотых гранатов и ананасов, вышитых мелким жемчугом. На отворотах ее были изображены сцены из жизни Пресвятой Девы, а на капюшоне цветными шелками вышито Успение Богородицы. Это была итальянская работа XV века. Другая риза была из зеленого бархата, вышитого сердцевидными группами листьев аканта, из которых на длинных стеблях свешивались белые цветы с деталями из серебра и цветного бисера. Золотая застежка изображала рельефную голову серафима, вышитую золотом. Отвороты были вытканы из красного шелка и золота и украшены медальонами многих святых и мучеников, среди которых был и святой Себастьян.

Были у Дориана также церковные облачения из янтарного и голубого шелка, из золотой парчи и желтого глазета с изображениями Страстей и Распятия Спасителя, со львами, павлинами и другими эмблемами; стихари из белого шелка и розовой шелковой камки, с тюльпанами, дельфинами и цветами лилий; покровы для алтарей из алого бархата и голубого полотна, множество антиминсов и покровы для потиров. В мистическом назначении этих предметов было что-то, действовавшее на воображение Дориана.

Все перечисленные сокровища, как и все, собранное в его красивом доме, служили для Дориана средством забвения, способом хоть на время убежать от страха, иногда казавшегося ему почти невыносимым. Он собственноручно повесил на стену старой, всегда запертой комнаты, где он провел так много дней своего детства, страшный, изменявшийся портрет, черты которого показывали ему действительную деградацию его самого; пурпурный с золотом покров всегда закрывал портрет.

 По целым неделям не заглядывал Дориан туда, забывал про отталкивающую картину и с легким сердцем продолжал свое существование, полное дивных радостей и бурных наслаждений. Потом вдруг, как-нибудь ночью, он тихонько прокрадывался вон из дома и направлялся в ужасные притоны поблизости от Блю-Гэйт-Фильда и проводил там целые дни, пока его не прогоняли. Вернувшись домой, Дориан садился перед портретом и долго глядел на него, иногда с отвращением к нему и к самому себе, а иногда торжествуя от сознания брошенного вызова, в котором, быть может, таится половина очарования порока; он с тайным злорадством улыбался уродливой тени, обреченной нести предназначенное ему бремя.

Через несколько лет Дориан уже не в силах был подолгу оставаться где-либо вне Англии и бросал то нанятую вместе с лордом Генри виллу в Трувиле, то маленький, обнесенный белыми стенами домик в Алжире, где он не раз прежде проводил зиму. Он не мог выносить разлуки с портретом, занимавшим такое большое место в его жизни, и, кроме того, боялся, что в его отсутствие кто-нибудь мог проникнуть в комнату, несмотря на надежные засовы и замки, повешенные на двери.

Правда, он был уверен, что никто ни о чем не догадается, даже если и увидит портрет, все еще сохранивший сходство, несмотря на отталкивающее безобразие лица. Но что ж из этого? Дориан рассмеялся бы в лицо всякому, кто вздумал бы его шантажировать. Разве по его вине портрет имел такой жуткий и позорный вид? Если бы даже Дориан сам вздумал все рассказать, разве кто-нибудь ему бы поверил?

И все-таки он боялся. Иногда, принимая в своем большом доме в Ноттингэмшире гостей, светскую молодежь своего круга и удивляя все графство роскошью и пышным великолепием своей праздной жизни, Дориан вдруг покидал своих гостей и спешил в город, чтобы убедиться, что дверь не взломана и что картина на своем месте. А что, если ее украдут? Одна мысль об этом заставляла Дориана холодеть от ужаса. Весь свет тогда, без сомнения, узнает его тайну. Может быть, люди уже и так что-то подозревают?

Хотя Дориан и очаровывал очень многих, однако находилось немало людей, которые от него отворачивались. Так, его едва не забаллотировали в одном вестэндском клубе, членом которого он имел полное право стать по своему рождению и социальному положению; а однажды, когда приятель ввел его в курительную Черчилл-клуба, герцог Бервикский и еще один господин встали и демонстративно вышли. Странные слухи стали ходить о нем вскоре после того, как ему минуло двадцать пять лет. Будто бы видели, как он проводил время с иностранными матросами в грязном притоне отдаленного квартала Уайтчэпеля, и рассказывали, что он водил компанию с ворами и фальшивомонетчиками и был посвящен в тайны их профессии. Его непонятные исчезновения обратили на себя внимание, и, когда он снова появлялся в обществе, мужчины шептались по углам, или, проходя мимо, презрительно улыбались, или устремляли на него холодные, испытующие взгляды, словно решив проникнуть в его тайну.

Дориан, конечно, не обращал внимания на эти выходки и проявление пренебрежения, и для большинства людей его открытое, добродушное обращение, чарующая юношеская улыбка и бесконечное обаяние его неувядающей молодости, которая, казалось, никогда его не покинет, были сами по себе достаточным опровержением возводимой на него клеветы — так эти люди называли слухи, ходившие о Дориане. Однако же было замечено, что наиболее близкие с ним люди мало-помалу словно начинали его избегать. Безумно обожавшие его женщины, ради него пренебрегшие общественным мнением и бросившие вызов предрассудкам, бледнели от стыда или ужаса, когда Дориан Грей входил в комнату.

Но все эти передаваемые шепотом скандальные истории только увеличивали в глазах многих его странное и опасное обаяние. Его огромное богатство служило ему верной гарантией безопасности. Общество, по крайней мере цивилизованное общество, никогда не склонно легко верить тому, что может обесславить людей богатых и обаятельных. Оно инстинктивно чувствует, что утонченные манеры важнее нравственности, и высшая порядочность в их мнении значит меньше, чем обладание хорошим поваром. Да и в конце концов, ведь очень маленькое утешение знать, что человек, накормивший вас плохим обедом и напоивший скверным вином, безупречен в своей частной жизни. Даже высочайшие добродетели не искупают вины человека, в доме которого вам подают недостаточно горячие кушанья, как заметил однажды лорд Генри, обсуждая этот вопрос, и с такими взглядами приходится считаться. Ведь требование хорошего общества те же, или должны быть теми же, что и в искусстве. Форма здесь играет существенную роль. Общество должно всегда сохранять величие и искусственность церемонии и должно совмещать неискренность романтической пьесы с остроумием и красотой, сообщающими таким пьесам привлекательность. Разве притворство такая ужасная вещь? Едва ли. Она только способ придать многообразие человеческой личности.

Так, по крайней мере, думал Дориан Грей. Он часто удивлялся узости психологии тех, кто понимал человеческое «я» как нечто простое, неизменное, однородное и заслуживающее веры. Для Дориана человек представлял собой существо с мириадами жизней и мириадами же ощущений, сложное, многообразное создание, носившее в себе странное наследие мыслей и страстей, само тело которого было заражено чудовищной болезнью разрушения.

Дориан любил бродить по узкой холодной картинной галерее своего загородного дома и рассматривать портреты тех, чья кровь текла в его жилах. Вот Филипп Герберт, «который был любимцем двора за свою красоту, которая недолго его украшала», — так писал Франк Осборн в своих «Мемуарах о царствовании королевы Елизаветы и короля Иакова». Уж не жизнью ли молодого Герберта жил иногда Дориан? Может быть, какой-нибудь непостижимый, отравляющий микроб передавался из тела в тело, пока не дошел до него. Не смутный ли отзвук того горького чувства сожаления об утраченном обаянии заставил Дориана в студии Бэзиля Холлуорда так неожиданно и почти беспричинно высказать безумное пожелание, так изменившее всю его жизнь?

А вот в шитом золотом красном камзоле и в украшенной бриллиантами короткой мантии, в брыжах с золотым кантом и с такими же манжетами на рукавах стоял сэр Энтони

Шерард со сложенными у ног черными с серебром доспехами. Какое наследие оставил он своему потомку? Не завещал ли ему возлюбленный Джиованны Неаполитанской какого-нибудь постыдного порока? Быть может, собственные поступки Дориана Грея были лишь сновидениями, которые не дерзнули осуществить покойные предки?

Тут с поблекшего полотна улыбалась леди Елизавета Девере, в своей газовой накидке и вышитом жемчугом корсаже, с розовыми разрезными рукавами. В правой руке она держит цветок, а левой сжимает эмалевое ожерелье и алые розы. Рядом с ней, на столике, лежит мандолина и яблоко. На остроконечных башмачках ее — большие зеленые розетки. Дориан знал ее жизнь и странные истории ее любовников. Не передалось ли ему что-нибудь и из ее темперамента? Ее овальные, с тяжелыми веками глаза, казалось, с любопытством смотрели на него.

А что ему досталось от Джорджа Виллоуби с его напудренными волосами и фантастическими мушками? Сколько жестокости в его взгляде! Лицо смуглое и мрачное, а чувственные губы точно подернуты презрением. Тонкое кружево падает на его худощавые желтые руки, сплошь покрытые перстнями. Он был щеголем XVIII столетия и другом юности лорда Феррарса.

Что унаследовал Дориан от второго лорда Бекенгема, товарища безумных дней принца-регента и свидетеля тайного брака последнего с миссис Фитцгерберт? Как он был горд и прекрасен со своими каштановыми кудрями и высокомерной позой! Какие страсти завещал он? Свет считал его бесчестным. Он первенствовал на знаменитых оргиях в Карлтон-хаузе. Звезда Ордена Подвязки сияла на его груди. Рядом с ним висел портрет его жены, бледной женщины с тонкими губами, одетой в черное. Ее кровь тоже текла в жилах Дориана. Как все это было любопытно!

И мать его, с ее лицом, напоминавшим леди Гамильтон, и влажными, словно смоченными в вине губами, — он знал, что унаследовал от нее! Он унаследовал от нее свою собственную красоту и страсть к красоте других. Она смеялась ему в ее легком платье вакханки. Волосы ее были убраны виноградными листьями и пурпурная влага переливалась через края чаши, которую она держала в руке. Краски на картине уже поблекли, но глаза все еще сохранили удивительную глубину и яркость. Казалось, они всюду следуют за Дорианом, куда бы он ни шел.

А ведь человек не только в своем собственном роду, но и в литературе имеет предков, многие из которых более близки ему по типу и темпераменту и влияние которых, конечно, более ощутимо. Временами Дориану Грею казалось, что вся история была лишь летописью его собственной жизни, не той, которую он переживал в действительности, и не во всех подробностях, но той, которую рисовало ему воображение и подсказывал его мозг и влечение страстей. Ему казалось, что он знал всех этих ужасных, странных людей, промелькнувших на арене мира и сделавших пороки столь привлекательными и зло столь утонченным. Он представлял себе, что каким-то таинственным образом их жизнь слилась с его жизнью.

Герой увлекательного романа, оказавшего такое влияние на жизнь Дориана, тоже был одержим этой странной фантазией. В седьмой главе книги герой рассказывает, как он пережил настроение Тиберия, сидевшего в садах Капри с лавровым венком на голове, служившим ему талисманом от молнии, и читавшего бесстыдные книги Элефантиды, в то время как карлики и павлины важно прохаживались вокруг, а флейтист дразнил кадильщика фимиама; подобно Калигуле, он пировал с жокеями в зеленых камзолах в цирковых конюшнях и ел из яслей слоновой кости рядом с украшенной бриллиантовой повязкой лошадью; подобно Домициану, он бродил по коридору, выложенному полированными мраморными плитами, с ужасом ища отражение кинжала, от которого должен был погибнуть, мучимый, подобно всем людям, ни в чем не знавшим отказа в жизни, смертельной тоской, неизлечимой taedium vitae; вместе с Нероном сквозь зеленый изумруд глядел он на окровавленную арену цирка, а потом на носилках из жемчуга и пурпура, влекомых мулами с серебряными подковами, возвращался в свой Золотой дворец по Гранатовой аллее, напутствуемый глухими проклятиями черни; вместе с Гелиогабалом, раскрасив лицо, участвовал он в собраниях женщин, и, привезя богиню Луны из Карфагена, соединял ее мистическим браком с Солнцем.

Снова и снова Дориан перечитывал эту фантастическую главу, а также и две следующих, в которых, словно на удивительных гобеленах или эмалях искусной работы, были изображены все уродливые и прекрасные жертвы Порока, Кровожадности и Пресыщенности, наложивших на них печать чудовищности или безумия: Филиппо, герцог Миланский, умертвивший свою жену и накрасивший ей губы алым ядом, дабы ее любовник вкусил смерть с мертвых уст той, которую он ласкал; венецианец Пьетро Барби, известный под именем Павла Второго, в своем тщеславии стремившийся, чтобы его величали Формозус, то есть Прекрасный, и чья тиара, оцененная в двести тысяч флоринов, была приобретена ценой страшного преступления; Джиан Мария Висконти, травивший гончими живых людей, мертвое тело которого усыпала розами любившая его гетера; Чезаре Борджиа на белом коне и скачущий рядом с ним братоубийца в плаще, запятнанном кровью Перотто; Петро Риарио, молодой кардинал, архиепископ Флоренции, любимый сын Сикста IV, красота которого могла сравниться только с его порочностью, который в павильоне из белого и малинового шелка, убранном нимфами и кентаврами, принимал Леонору Арагонскую и велел позолотить мальчика, который должен был на празднике изображать Ганимеда или Гиласа; Эзелин, меланхолия которого могла рассеяться только при виде смерти, страдавший такой же страстью к крови, как другие к красному вину, по преданию сын злого духа, обманувший своего отца в игре в кости на собственную душу; Джианбаттиста Чибо, в онемевшие члены которого доктор еврей влил кровь трех юношей и который в насмешку именовал себя Невинный; Сигизмондо Малатеста, любовник Изотты и сюзерен Римини, задушивший салфеткой Поликсену и отравивший Джиневру д’Эсте, подав ей яд в изумрудном кубке, тот самый Малатеста, чей портрет как врага Бога и людей был предан сожжению в Риме за построение языческого храма для культа позорной страсти; Карл VI, питавший к жене своего брата страсть, доходившую до безумия, от которой он был избавлен лишь благодаря одному прокаженному, находивший в своем безумии успокоение только в сарацинских картах с изображением Любви, Смерти и Безумия; и наконец, Грифонетто Бальони в пышном камзоле, украшенной бриллиантами шляпе, с кудрями, напоминавшими акант, убийца Асторре и его невесты, а также Симонетто и его пажа, обладавший такой красотой, что даже все ненавидевшие его не могли удержаться от слез при виде его смерти на желтой площади Перуджии, а проклявшая его Аталанта благословила его.

Во всех этих людях таилась какая-то ужасная притягательная сила. Они грезились Дориану во сне и днем тревожили его воображение. Эпоха Возрождения знала странные способы отравления — отравление с помощью шлема, зажженного факела, вышитой перчатки, драгоценного веера, позолоченных мускусных шариков и янтарных ожерелий. А Дориан Грей был отравлен книгой. Иногда он смотрел на зло просто как на средство осуществления своей идеи прекрасного.

ГЛАВА XII

Это произошло девятого ноября, накануне дня рождения Дориана, когда ему должно было исполниться тридцать восемь лет; он потом часто вспоминал этот день.

Часов в одиннадцать вечера Дориан шел домой от лорда Генри, у которого обедал; он был весь укутан в меха, так как ночь была холодная и туманная. На углу Гровенор-сквер и Саут-Аудлей-стрит мимо него в тумане быстро прошел какой-то человек в сером пальто, с поднятым воротником. В руке он нес саквояж. Дориан узнал его: это был Бэзиль Холлуорд. Странное чувство безотчетного страха напало на Дориана; он не подал вида, что узнал прохожего, и торопливо пошел к дому.

Но Холлуорд его увидел. Дориан слышал, как он сначала остановился, потом повернул назад и стал догонять его. Минуту спустя рука Бэзиля уже легла на его плечо.

— Дориан! Какое необыкновенное счастье! Я дожидался вас уже с девяти часов в вашем кабинете. Наконец я сжалился над вашим усталым слугой и сказал, чтобы он выпустил меня и шел спать. В полночь я уезжаю в Париж, и мне очень хотелось увидеться с вами перед отъездом. Когда вы проходили мимо, я узнал вас, или, правильнее, узнал вашу шубу. Но я был не вполне уверен. А вы разве не узнали меня?

— Это в тумане-то, милый Бэзиль? Да я и Гровенор-сквер даже не узнаю. Думаю, что мой дом должен быть где-нибудь здесь, но вовсе не уверен в этом. Мне жаль, что вы уезжаете, ведь я вас не видел целую вечность. Но, должно быть, вы скоро вернетесь?

— Нет, я покидаю Англию месяцев на шесть. Я намерен нанять в Париже мастерскую и затвориться в ней, пока не кончу одну большую картину, которая созрела в моей голове. Впрочем, я хотел говорить не о себе. Вот мы и у вашей двери. Позвольте мне войти на несколько минут. Мне нужно поговорить с вами.

— Я буду очень рад. Но не опоздаете ли вы на свой поезд? — медленно спросил Дориан Грей, поднимаясь по ступенькам и открывая дверь своим ключом.

При свете лампы, прорезавшем туман, Холлуорд взглянул на часы.

— У меня еще масса времени, — ответил он. — Поезд отходит не раньше четверти первого, а теперь всего только одиннадцать. В сущности, когда я вас встретил, я ведь шел в клуб, где думал найти вас. Видите ли, мне не придется терять времени на сдачу багажа, так как все вещи я уже отправил вперед. Все, что я беру с собой, здесь, в этом саквояже, а за двадцать минут я свободно могу дойти до вокзала Виктории.

Дориан, улыбаясь, посмотрел на него.

— Вот так подходящий способ путешествия для модного художника! Ручной саквояж и осеннее пальтецо! Ну, входите скорее, а то туман заберется в дом. И пожалуйста, не начинайте серьезных разговоров. В нынешнее время не происходит ничего серьезного. По крайней мере, ничто не должно быть серьезным.

Холлуорд покачал головой, вошел и проследовал за Дорианом в кабинет. Там, в камине, пылал яркий огонь. Лампы были зажжены, а на маленьком столике стоял открытый датский серебряный погребок с несколькими сифонами содовой воды и большими гранеными стаканами.

— Видите, ваш слуга устроил меня здесь совсем по-домашнему, Дориан. Он дал мне все, чего только можно пожелать, включая и ваши лучшие папиросы с золотым мундштуком. Он в высшей степени гостеприимное существо. Мне он гораздо больше нравится, чем ваш прежний француз. А кстати, куда он девался?

Дориан пожал плечами.

— Кажется, что он женился на горничной леди Рэдлей и увез ее в Париже, где она теперь подвизается в качестве английской портнихи. Англомания там теперь в моде, насколько я слышал. Это довольно глупо со стороны французов, не правда ли? Но знаете, он был вовсе не дурной слуга. Я его никогда не любил, но мне на него решительно не за что было жаловаться. Иногда выдумываешь себе разные глупости! Он действительно был мне очень предан и, казалось, очень горевал, когда уходил. Хотите еще стакан бренди с содовой? Или, может быть, лучше рейнского с сельтерской? Я сам всегда пью рейнское вино с сельтерской водой. Наверное, в соседней комнате найдется бутылка.

— Благодарю, мне больше не хочется пить, — сказал Холлуорд, снимая шляпу и пальто и бросая их на свой саквояж, который он поставил в углу. — А теперь, мой милый, я хочу серьезно с вами поговорить. Не хмурьтесь, пожалуйста. Этим вы сильно усложняете мою задачу.

— В чем же дело? — воскликнул Дориан нетерпеливо, с размаху садясь на диван. — Надеюсь, не обо мне? Я сегодня уже достаточно себе надоел. Я бы хотел быть кем-нибудь другим.

— Речь будет о вас, — отвечал Холлуорд своим серьезным, глубоким голосом, — и я считаю своим долгом сказать вам это. Я задержу вас всего на полчаса.

Дориан вздохнул и закурил папиросу.

— Полчаса! — прошептал он.

— Я не слишком многого прошу у вас, Дориан, и говорю я исключительно ради вас самого. Мне кажется, вам необходимо знать, что о вас в Лондоне говорят самые ужасные вещи.

— Я ничего не хочу о них знать. Я люблю слушать сплетни о других людях, но сплетни обо мне самом меня не интересуют. В них нет прелести новизны!

— Они должны вас интересовать, Дориан. Каждый порядочный человек дорожит своей репутацией. Не позволите же вы людям говорить о вас как о человеке низком и бесчестном. Конечно, у вас есть положение, богатство и тому подобное. Но положение и богатство — еще не все. Заметьте, что сам я не верю всем этим слухам. По крайней мере, я не могу им верить, когда вижу вас. Порок — такая вещь, которая отпечатывается на лице человека, его нельзя утаить. Говорят, что бывают тайные пороки. Но подобных вещей не существует. Порочность человека проявляется в линиях его рта, в отяжелевших веках, даже в форме рук. Один господин — я не хочу называть его имени, но вы его знаете, — пришел в прошлом году ко мне и попросил написать с него портрет. Я его прежде никогда не видел и до того ничего про него не слыхал, хотя с тех пор слышал очень многое. Он предлагал необыкновенно высокую цену. Я отказал: в форме его пальцев было что-то, что меня отталкивало. Теперь я знаю, что был совершенно прав в своих предположениях на его счет. Жизнь его ужасна. Но вы, Дориан, с вашим чистым, открытым, невинным лицом и вашей дивной, нетронутой юностью... я не могу поверить ничему дурному про вас. А между тем я очень редко вас вижу; вы никогда больше не заходите в мою мастерскую и, когда я далек от вас и слышу все рассказываемые про вас ужасы, я не знаю, что сказать. Почему, Дориан, такой человек, как герцог Бервикский, покидает комнату при вашем появлении? Почему многие люди в Лондоне не хотят бывать у вас и не зовут вас к себе? Вы прежде были другом лорда Стэвлея. На прошлой неделе я встретился с ним на обеде. Вас упомянули в связи с миниатюрами, которые вы одолжили для выставки в Дадли. Стэвлей с презрительной усмешкой сказал, что у вас могут быть самые артистические вкусы, но вы такой человек, с которым не должна быть знакома ни одна чистая девушка и ни одна порядочная женщина не должна находиться с вами в одной комнате. Я напомнил ему, что вы мой друг, и попросил у него объяснений. Он дал их мне, дал напрямик, не стесняясь присутствия посторонних. Что это был за ужас! Почему ваша дружба так фатальна для каждого молодого человека? Почему недавно застрелился этот несчастный юноша-гвардеец? Вы были большим его другом. Почему сэр Генри Эштон должен был оставить Англию, запятнав свое имя? Вы были с ним неразлучны. Почему так ужасно кончил Адриан Сингльтон? А единственный сын лорда Кента почему сбился с пути? Вчера я встретил его отца на Сент-Джэмс-стрит! Он казался разбитым от стыда и горя. А молодой герцог Пертский? Что за образ жизни он теперь ведет! Кто из порядочных людей захочет с ним знаться?

— Молчите, Бэзиль. Вы говорите о вещах, о которых вы ничего не знаете, — сказал Дориан Грей с оттенком крайнего презрения в голосе. — Вы спрашиваете меня, почему Бервик выходит из комнаты, когда я в нее вхожу. Просто потому, что мне до мельчайших подробностей известен его образ жизни, а о моем он ничего не знает. С такой кровью, как та, которая течет в его жилах, вряд ли совесть чиста может быть. Вы спрашиваете меня о Генри Эштоне и молодом Перте? Но разве я привил первому его пороки, а второму его развращенность. Если глупый сын Кента берет себе жену прямо с улицы, при чем тут я?! Если Адриан Сингльтон подделывает подпись своего друга на счете, то это тоже моя вина? Я знаю, как люди в Англии любят посплетничать. Средние классы кичатся своими предрассудками за обеденным столом и шепчутся о том, что они называют распущенностью нравов высших классов, дабы сделать вид, что они бывают в хорошем обществе и находятся на дружеской ноге с людьми, о которых они сплетничают. В этой стране достаточно человеку иметь мозги в голове и быть благородного происхождения, чтобы о нем, не переставая, болтал каждый пошлый язычок. А какой образ жизни ведут сами эти люди, желающие казаться добродетельными? Милый мой, вы забываете, что мы живем в стране лицемеров.

— Дориан, — воскликнул Холлуорд, — вопрос не в этом. Англия достаточно плоха, я знаю, и все английское общество никуда не годится. Вот почему я хочу, чтобы вы были благородны и возвышенны, но вы не были ни благородны, ни возвышенны. Каждый имеет право судить о человеке по влиянию, которое он оказывает на своих друзей. Все ваши друзья словно лишились всякого понятия о чести, добре и чистоте. Вы их заразили безумной страстью к наслаждению. Они опустились в бездну. Вы их повели туда. Да, вы их повели туда, и вы еще можете улыбаться, как улыбаетесь теперь. За вами числится что-то и похуже. Я знаю, что вы с Гарри неразлучные друзья. Хотя бы по этой причине вы не должны были делать имя его сестры предметом сплетен и насмешек.

— Довольно, Бэзиль! Вы заходите слишком далеко.

— Я должен сказать вам все, и вы меня выслушаете. Да, вы выслушаете меня. Когда вы встретили леди Гвендолен, ее не касалась ни одна сплетня. А теперь найдется ли хоть одна приличная женщина в Лондоне, которая бы согласилась прокатиться с ней по парку? Почему даже ее детям запрещено жить с ней? Многое еще рассказывают про вас — например, что вас видели выходящим на рассвете из ужасных домов, видели переодетым, крадущимся в самые грязные притоны Лондона. Неужели все это правда? Может ли это быть правдой? Когда я в первый раз все это услышал, я рассмеялся. Но я постоянно это слышу, и все эти рассказы приводят меня в содрогание. А что говорят про ваш загородный дом и про то, что там творится! Дориан, вы не знаете, что о вас говорят! Вы скажете, что я беру на себя роль проповедника — пусть так! И помню, Гарри говорил однажды, что каждый человек, принимающий на себя роль добровольного проповедника, начинает с обещания, что это будет в первый и последний раз, а затем нарушает свое обещание. Да, я намерен отчитать вас. Я хочу, чтобы вы вели такую жизнь, за которую бы люди уважали вас. Я хочу, чтобы у вас было незапятнанное имя и хорошая слава. Я хочу, чтобы вы бросили тех отвратительных людей, в обществе которых вы проводите время. Не пожимайте плечами. Не будьте так равнодушны. Вы можете оказывать удивительное влияние. Пусть же оно будет хорошим, а не дурным. Говорят, что вы развращаете всякого, с кем бываете близки, и что достаточно вам войти в дом, чтобы позор вошел вслед за вами. Не знаю, так это или нет. Откуда я могу знать? Но так про вас говорят. Я слышал такие вещи, в которых, кажется, невозможно сомневаться. Лорд Глостер был одним из моих ближайших друзей в Оксфорде. Он показал мне письмо своей жены, написанное ею перед смертью в одинокой вилле в Ментоне. Ваше имя было вплетено в самую ужасную из всех когда-либо прочитанных мною исповедей. Я сказал ему, что это невероятно, что я знаю вас хорошо и что вы не способны на подобное. Знаю ли я вас? Хотел бы я верить в то, что я вас знаю! Прежде чем ответить на этот вопрос, я должен был бы увидеть вашу душу.

— Увидеть мою душу! — пробормотал Дориан, вставая с дивана и бледнея от страха.

— Да, — серьезно ответил Холлуорд с бесконечной грустью в голосе, — увидеть вашу душу. Но это может сделать только Бог.

Горький насмешливый смех сорвался с губ Дориана.

— Вы собственными глазами сейчас увидите ее! — воскликнул он, хватая со стола лампу. — Пойдемте: ведь это дело ваших рук, так почему бы вам и не взглянуть на него? Вы можете потом рассказывать всему миру, если вам вздумается. Никто вам не поверит. А если бы и поверили, то еще больше меня за это ценили бы. Я лучше вас знаю наш век, хотя вы так скучно о нем болтаете. Идемте, говорю вам. Вы достаточно рассуждали сейчас о нравственном разложении. Теперь вы взглянете ему в глаза.

Какая-то дикая гордость звучала в каждом его слове. Он капризно топал ногой по своей давней мальчишеской привычке. Он чувствовал ужасную радость при мысли, что кто-нибудь разделит его тайну и что человек, написавший портрет, — виновник позора всей его жизни, — навсегда будет раздавлен отвратительным воспоминанием о том, что он сделал.

— Да, — продолжал он, ближе подходя к Бэзилю и пристально глядя ему в глаза. — Я покажу вам свою душу. Вы увидите то, что, по-вашему, может видеть один Бог!

Холлуорд отступил.

— Дориан, ведь это богохульство! Не говорите таких слов! Они ужасны и бессмысленны!

— Вы как думаете? — Дориан снова рассмеялся.

— Я это знаю. Что же касается того, что я говорил сегодня, то я ведь говорил это для вашего же блага. Вы знаете, как я всегда был вам предан.

— Не трогайте меня. Договаривайте то, что еще имеете сказать!

Острая вспышка боли пробежала по лицу Холлуорда. Он на минуту умолк. Чувство невыразимой жалости овладело им. Собственно говоря, какое имеет он право вмешиваться в жизнь Дориана Грея? Если Дориан совершил даже десятую часть того, что ему приписывали, то как он должен был страдать! Бэзиль выпрямился, отошел к камину и замер, глядя на горевшие дрова. Язычки пламени трепетали среди серебристого, как иней, пепла.

— Я жду, Бэзиль, — проговорил Дориан жестоким холодным голосом.

Холлуорд обернулся.

— Я хочу сказать вот что, — воскликнул он. — Вы должны дать мне какой-нибудь ответ на все эти ужасные слухи про вас. Если вы скажете мне, что они ложны от начала до конца, я поверю вам. Опровергните их, Дориан, опровергните их! Разве вы не видите, как я терзаюсь? Боже мой! Я не хочу думать, что вы бесчестны, развращены и достойны позора.

Дориан Грей презрительно улыбнулся.

— Идем наверх, Бэзиль, — проговорил он спокойно. — У меня есть дневник, в котором отражен каждый день моей жизни, но он не покидает той комнаты, в которой пишется. Я покажу его вам, если вы пойдете со мной.

— Я пойду с вами, Дориан, если вы этого хотите. Я вижу, что уже опоздал на поезд. Да это пустяки. Я могу уехать завтра. Но не заставляйте меня ничего читать сегодня. Все, что мне надо, это откровенный ответ на мой вопрос.

— Я дам вам его наверху. Здесь я бы не мог его дать. Вам не придется долго читать.

ГЛАВА XIII

Дориан вышел из комнаты и начал подниматься по лестнице. Бэзиль Холлуорд, не отставая, следовал за ним. Оба ступали осторожно, как люди обычно ходят ночью. Лампа бросала фантастические тени на стены и ступеньки лестницы. Поднявшийся ветер дребезжал стеклами в окнах.

Достигнув верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол и, достав ключ, повернул его в замке.

— Вы настаиваете на ответе, Бэзиль? — спросил он тихим голосом.

— Да.

— Великолепно! — ответил Дориан улыбаясь. — Вы единственный человек в мире, который имеет право узнать обо мне все. Вы сыграли большую роль в моей жизни, чем думаете. — И, подняв лампу, он толкнул дверь и вошел. Струя холодного воздуха налетела на них, и пламя вспыхнуло мутно-оранжевым светом. Дориан вздрогнул.

— Закройте за собой дверь, — шепнул он, ставя лампу на стол.

Холлуорд с недоумением огляделся по сторонам. Комната выглядела так, словно в ней не жили многие годы. Поблекший фламандский гобелен, занавешенная картина, старый итальянский сундук, почти пустой книжный шкаф, стол и стул — вот и все, что в ней находилось. Пока Дориан Грей зажигал наполовину сгоревшую свечу, стоявшую на полке камина, Бэзиль заметил, что везде лежал густой слой пыли и что ковер был в дырах. За панелью в стене стремительно пробежала мышь. Запах сырости стоял в комнате.

— Итак, вы думаете, что только Бог видит души, Бэзиль? Отдерните это покрывало, и вы увидите мою душу.

Голос говорившего звучал холодно и жестоко.

— Вы сошли с ума, Дориан, или ломаете комедию, — буркнул Холлуорд, нахмурившись.

— Вы не хотите? Ну так я сам это сделаю, — сказал Дориан и, сорвав покрывало с железного прута, бросил его на пол.

Крик ужаса вырвался из груди Холлуорда при виде страшного лица, пристально смотревшого на него с полотна при тусклом свете лампы. В выражении его было что-то, наполнившее Бэзиля отвращением и омерзением. Боже милостивый! Ведь он смотрел на лицо Дориана Грея! Ужасная перемена, от чего бы она ни происходила, еще не вполне уничтожила его дивную красоту. Золото блестело еще в поредевших волосах, и чувственные губы еще алели. Осоловевшие глаза не вполне утратили свой когда-то чудный голубой цвет, благородные линии тонко изваянных ноздрей и пластичной шеи еще сохранились. Да, это был сам Дориан, но кто же написал его таким? Бэзиль как будто узнавал свое произведение и придуманный им рисунок рамы, но он боялся поверить своим глазам. Схватив зажженную свечу, он поднес ее к картине. В левом углу красовалось его собственное имя, выведенное длинными ярко-красными буквами.

Это была какая-то безумная пародия, какая-то низкая, подлая карикатура. Бэзиль никогда не писал этого. А между тем перед ним стояло его собственное произведение. Эта мысль леденила кровь в его жилах. Его собственная картина! Что это значит? Почему она изменилась? Бэзиль обернулся и посмотрел на Дориана Грея глазами терявшего рассудок человека. Рот его судорожно передергивался, язык не способен был выговорить ни слова. Он провел рукой по лбу, покрытому каплями пота.

Дориан, прислонясь к полке камина, наблюдал за ним с тем странным выражением, которое бывает на лицах людей, увлеченных игрой великого артиста. В нем не было ни горя, ни радости. В нем была только страсть зрителя, да, пожалуй, тень торжества в глазах. Он вынул цветок из петлицы и нюхал его или делал вид, что нюхает.

— Что же это значит?! — воскликнул наконец Холлуорд. Его собственный голос показался ему необычайно резким.

— Много лет назад, когда я был еще мальчиком, — сказал Дориан Грей, смяв цветок в руке, — вы встретились со мной, привязались ко мне, льстили мне и научили меня гордиться моей красотой. Однажды вы познакомили меня с одним из ваших друзей, который объяснил мне, какой чудесный дар молодость. Вы написали мой портрет, который открыл мне значение красоты. В миг безумия — нужно ли о нем сожалеть, я еще сейчас не знаю, — я высказал желание. Вы бы, пожалуй, назвали это молитвой...

— Я помню это. О, как хорошо я это помню!.. Нет, это невозможно. Комната сырая. Плесень проникла в полотно. Употребленные мной краски заключали в себе какое-нибудь минеральное вещество. Говорю вам, что это невозможно.

— Ах, существует ли что-нибудь невозможное? — прошептал Дориан, отходя к окну и прислоняя лоб к холодному, запотевшему стеклу.

— Вы сказали мне, что уничтожили портрет.

— Это была неправда. Он уничтожил меня.

— Я не верю, что это моя картина!

— Разве вы не видите в ней свой идеал? — сказал Дориан с горечью.

— Мой идеал, как вы его называете...

— Как вы называли его.

— В нем не было ничего дурного, ничего позорного. Вы были для меня идеалом, которого я больше никогда не встречу в жизни. А это — лицо сатира!

— Это лицо моей души.

— Боже! Какой же мерзости я поклонялся! У ней дьявольские глаза.

— В каждом из нас есть рай и ад, Бэзиль! — вскричал Дориан с диким жестом отчаяния.

Холлуорд вновь повернулся к портрету и посмотрел на него.

— Боже мой, если это правда, — воскликнул он, — если правда, что жизнь ваша такова, так ведь вы должны быть даже хуже, чем вас изображают ваши враги!

Он снова поднес свечу к полотну и стал его рассматривать. Поверхность казалась совсем нетронутой, такой, какой он ее оставил. Очевидно, безобразие и порча проникли изнутри. Под влиянием какой-то странно-ускоренной скрытой жизни язвы порока медленно разрушали портрет. Тление тела в сырой могиле было бы не так страшно.

Рука Бэзиля дрогнула, и свеча с шумом упала с подсвечника на пол. Он затушил ее ногой. Потом бросился на расшатанный стул, стоявший у стола, и закрыл лицо руками.

— Милосердный Боже! Дориан, какой урок. Какой ужасный урок!

Ответа не было, но от окна доносилось рыдание Дориана.

— Молитесь, Дориан, молитесь, — зашептал Бэзиль. — Помните, как нас всех учили в детстве? «Не введи нас во искушение. Отпусти нам грехи наши. Избавь нас от лукавого». Давайте прочитаем это вместе. Молитва вашей гордости была услышана, молитва раскаяния также будет принята. Я слишком вас боготворил и за это наказан. Вы же слишком боготворили самого себя. Мы оба наказаны.

Дориан Грей медленно повернулся и взглянул на Бэзиля полными слез глазами.

— Слишком поздно, Бэзиль, — пробормотал он.

— Никогда не бывает поздно, Дориан. Давайте встанем на колени и попробуем вспомнить молитву. Кажется, где-то сказано: «Хотя бы грехи ваши были, как кровь, я сделаю их белыми, как снег»...

— Эти слова для меня уже ничего не значат.

— Молчите, не говорите этого. Вы и так достаточно нагрешили в жизни. Боже мой! Разве вы не видите, как глядит на нас этот проклятый портрет?

Дориан Грей взглянул на картину, и вдруг непобедимое чувство ненависти к Бэзилю Холлуорду овладело им, словно оно было навеяно ему образом на полотне, подсказано ему этими усмехающимися губами. В нем проснулось бешенство загнанного зверя и преисполнило его таким отвращением к сидевшему у стола человеку, какого он еще никогда в жизни не испытывал. Он дико осмотрелся по сторонам. Взгляд его упал на что-то блестящее, лежавшее на крышке расписного сундука. Дориан знал, что это такое: это был нож, принесенный им сюда за несколько дней перед тем, чтобы обрезать веревку, и позабытый им здесь. Он медленно пошел за ним, обходя Холлуорда. Очутившись за его спиной, он схватил нож и повернулся. Холлуорд сделал движение, как бы готовясь встать. Дориан бросился на него, вонзил нож в артерию позади уха и, пригнув голову Бэзиля к столу, стал наносить удар за ударом.

Послышался глухой стон и ужасный хрип человека, который захлебывается кровью. Вытянутые вперед руки трижды конвульсивно вскинулись, странно двигая в воздухе скрюченными пальцами. Дориан ударил еще два раза, но тело больше не двигалось. Что-то капало на пол. Он выждал еще минуту, прижимая голову убитого к столу. Затем бросил нож на стол и прислушался.

Но, кроме капавшей на потертый ковер крови, ничего не было слышно. Отворив дверь, Дориан вышел на лестницу. В доме стояла тишина. Видно, все спали. Несколько секунд он простоял на площадке, глядя через перила лестницы вниз, в черную, успокаивающую бездну ночи. Потом он вынул ключ из замка, вернулся в комнату и заперся в ней изнутри.

Мертвец по-прежнему сидел за столом в склоненной позе, с согнутой спиной и с вытянутыми руками, казавшимися неестественно длинными. Если бы не багровая, с зубчатыми краями рана на затылке, да не черная лужа сгустившейся крови, медленно разливавшейся по столу, можно было подумать, что человек у стола просто заснул.

Как быстро все это произошло! Дориан чувствовал странное спокойствие; он подошел к окну, отворил его и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, и небо напоминало гигантский павлиний хвост, усеянный мириадами золотых глаз. Дориан взглянул вниз и увидел полисмена, который обходил свой участок, освещая фонарем двери безмолвных домов. Красный свет проезжавшего кеба мелькнул за углом и скрылся. Какая-то женщина в рваной шали, пошатываясь, медленно брела, придерживаясь за решетку. Время от времени она останавливалась и оглядывалась. Раз даже начала петь хриплым голосом. Полисмен лениво подошел к ней и что-то сказал. Она засмеялась и пошла дальше.

Налетел резкий ветер. Газовые фонари мигали голубоватым пламенем, а голые деревья как будто с грустью покачивали своими черными ветвями. Дрожа от холода, Дориан вошел в комнату и закрыл окно.

Подойдя к двери, он повернул ключ в замке и открыл ее. На убитого он даже и не взглянул. Он чувствовал, что вся трудность заключалась в том, чтобы не давать себе ясного отчета в происшедшем. Друг, написавший портрет — причину всех его несчастий, — ушел из жизни. Вот и все.

Тут Дориан вспомнил о лампе. Она была довольно редкая, мавританской работы, темного серебра, инкрустированная арабесками вороненой стали и осыпанная крупной бирюзой. Ее отсутствие в библиотеке могло быть замечено слугой и вызвать разные вопросы. Дориан на минуту остановился в нерешительности, затем вернулся и взял лампу со стола. Он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на мертвое тело. Как оно неподвижно. Как страшна мертвенная белизна его длинных рук! Оно напоминало собою ужасную восковую фигуру.

Заперев за собой дверь, Дориан спокойно спустился по лестнице. Дерево на ступеньках жалобно поскрипывало. Он несколько раз останавливался и ждал. Но все было спокойно. Это был только отзвук его собственных шагов.

Войдя в кабинет, он увидел пальто и дорожный саквояж. Их следовало куда-нибудь спрятать. Дориан нажал потайную пружинку в обшивке стены и положил туда вещи. Потом их легко можно было сжечь. Затем он взглянул на часы. Было без двадцати два.

Он сел и принялся думать. Каждый год, почти каждый месяц в Англии людей вешают за такие преступления, какое он только что совершил. В воздухе будто носилась заразительная мания убийства. Вероятно, какая-нибудь кровавая звезда подошла слишком близко к земле...

Улики? Какие же могли быть улики против него? Бэзиль Холлуорд в одиннадцать часов вышел из его дома. Никто не видел, как он снова вошел в него. Большая часть прислуги была в Селби, а камердинер его уже спал... Париж! Да, конечно, Бэзиль уехал в Париж с ночным поездом, в соответствии со своим намерением. Благодаря его забавной привычке скрытничать целые месяцы пройдут, прежде чем возникнет какое-либо подозрение. А до тех пор все могло быть уничтожено.

Вдруг его осенила мысль. Он надел свою шубу и шляпу и вышел в вестибюль. Там он остановился, прислушался к тяжелым шагам полицейского по мостовой и увидел отражение света фонаря в окне. Он переждал, затаив дыхание.

Спустя несколько секунд он отворил входную дверь и выскользнул на улицу, бесшумно затворив дверь за собою. Потом принялся звонить. Минут через пять появился его полуодетый, заспанный слуга.

— Мне жаль, что пришлось вас разбудить, Фрэнсис, — сказал Дориан входя, — но я забыл взять ключ. Который теперь час?

— Десять минут третьего, сэр, — зевая отвечал слуга, взглянув на часы.

— Десять минут третьего? Как ужасно поздно! Завтра разбудите меня в девять. У меня есть дело.

— Слушаю, сэр.

— Заходил кто-нибудь вечером?

— Мистер Холлуорд, сэр. Он ждал до одиннадцати, а потом ушел, торопясь на поезд.

— О, как жаль, что я его не застал. Велел он что-нибудь передать мне?

— Нет, сэр, только то, что он вам напишет, если не застанет вас в клубе.

— Хорошо, Фрэнсис. Не забудьте же меня разбудить в девять часов.

— Слушаю, сэр.

Слуга ушел, шлепая туфлями.

Дориан Грей сбросил свою шубу и шляпу на желтый мраморный стол и прошел в кабинет. С четверть часа он прохаживался взад и вперед по комнате, размышляя и кусая губы. Потом взял с одной из полок адрес-календарь и стал его перелистывать. «Алан Кэмпбел — Мэйфэр, Хертфорд-стрит, 152». Да, именно этот человек был ему теперь нужен.

ГЛАВА XIV

На следующее утро, в девять часов, лакей с чашкой шоколада на подносе вошел в комнату и открыл ставни. Дориан мирно спал, лежа на правом боку с подложенной под щеку рукой. Он был похож на мальчика, уставшего от игр или занятий.

Слуга должен был дважды тронуть его за плечо, прежде чем он проснулся. Когда он открыл глаза, едва заметная улыбка скользнула по его лицу как бы в ответ на приятные сновидения. Однако ему ничего не снилось. Ночью его не смущали образы горя или радостей. Но ведь молодость улыбается без причины; это одна из ее главных прелестей.

Повернувшись, Дориан оперся на локоть и стал пить шоколад. Ласковое ноябрьское солнце заглядывало в комнату. Небо было ясное, голубое, и в воздухе стояло живительное тепло, совсем как в майское утро.

Постепенно события прошедшей ночи бесшумной кровавой поступью прокрались в его мозг и отпечатались там с ужасающей отчетливостью. Дориан содрогнулся при воспоминании о том, что он выстрадал, и та же странная ненависть, под влиянием которой он убил сидевшего в кресле Бэзиля Холлуорда, на мгновение снова овладела им и заставила его похолодеть от бешенства. Мертвец все еще сидел там, и солнце теперь его освещало. Как это отвратительно! Ночью еще можно было вынести такие отталкивающие вещи, но не днем.

Дориан чувствовал, что если бы он стал задумываться над своим поступком, то он заболел бы или сошел с ума. Есть преступления, воспоминание о которых захватывает сильнее, чем само их совершение; странные победы, которые дают большее удовлетворение гордости, чем страстям, и торжествующий рассудок испытывает радость большую, чем та, которую они приносят или могли бы принести чувствам. Но преступление Дориана было другого рода; его необходимо было изгнать из памяти, усыпить опиумом, заглушить, иначе оно само не дало бы ему жить.

Когда пробили часы половину десятого, Дориан провел рукой по лбу, быстро встал и оделся с большей тщательностью, чем обыкновенно, с особой заботливостью выбрав галстук и булавку и несколько раз переменив перстни. Он долго завтракал, пробуя различные блюда, разговаривая с лакеем о новых ливреях, которые он намеревался заказать для своих людей в Селби, и просмотрел всю свою корреспонденцию. Некоторые из писем вызвали у него улыбку. Три из них его раздосадовали. Одно он прочел несколько раз и затем, разорвав его на мелкие кусочки, со скучающим видом прошептал: «Какая ужасная вещь, эта женская память, как сказал однажды лорд Генри».

Выпив свою чашку черного кофе, Дориан медленно вытер губы салфеткой; велел лакею подождать, сел к столу и написал два письма. Одно он положил себе в карман, другое протянул лакею.

— Снесите это на Хертфорд-стрит, № 152, Фрэнсис; а если мистер Кэмпбел выехал из города, узнайте его адрес.

После ухода слуги Дориан закурил папиросу и, взяв лист бумаги, принялся рисовать на нем сначала цветы и архитектурные мотивы, а затем и человеческие лица. Вдруг он заметил, что каждое рисуемое им лицо имело необыкновенное сходство с Бэзилем Холлуордом. Он нахмурился, встал и, перейдя к книжному шкафу, взял из него книжку наудачу. Он твердо решил не думать о случившемся до тех пор, пока в этом не явится безусловной необходимости.

Растянувшись на кушетке, Дориан взглянул на название книги. Это были «Эмали и камеи» Готье в роскошном издании Шарпантье, на японской бумаге, с гравюрами Жакемара. Переплет был из желтовато-зеленой кожи с золотой решеткой и нарисованными пунктиром гранатами. Книга была подарена Дориану Адрианом Сингльтоном. Перелистывая страницы, Дориан остановился на поэме о руке Лаценеры, холодной, желтой руке, с которой еще не смыт след преступления, с ее рыжим пушком и пальцами фавна. Он взглянул на свои белые, заостренные на концах пальцы и продолжил чтение, дойдя до прекрасных строф о Венеции:

В волненье легкого размера

Лагун я вижу зеркала,

Где Адриатики Венера

Смеется, розово-бела.

Соборы средь морских безлюдий

В теченье музыкальных фраз

Поднялись, как девичьи груди,

Когда волнует их экстаз.

Челнок пристал с колонной рядом,

Закинув за нее канат.

Пред розовеющим фасадом

Я прохожу ступеней ряд.[9]

Как они были восхитительны! При чтении их казалось, будто плывешь по зеленым водным улицам розово-жемчужного города, лежа в черной гондоле с серебряным носом и стелящимся по воде пологом. Сами строки казались Дориану теми прямыми бирюзово-голубыми линиями, которые тянутся за вами по воде, когда вы плывете на Лидо. Разнообразие и богатство красок напоминало ему игру цветов на радужных шейках птиц, порхающих вокруг высокой Кампаниллы, с ее сотообразными отверстиеми, или прохаживающихся с такой величавой грацией под темными сводами аркад. Закинув голову, полузакрыв глаза, Дориан снова и снова повторял про себя:

Пред розовеющим фасадом

Я прохожу ступеней ряд.

Вся Венеция была в этих двух строках. Ему вспомнилась проведенная там осень и чудесная любовь, заставившая его натворить восхитительные, фантастические глупости. В каждом городе есть своя романтика. Но Венеция, как и Оксфорд, создает для нее подходящий фон. А для каждого романтика фон был все или почти все... Некоторое время и Бэзиль провел с ним в Венеции. Он сходил с ума от Тинторетто. Бедный Бэзиль! Какой ужасной смертью он умер!

Дориан вздохнул и снова взялся за книгу, стараясь забыться. Он читал о ласточках, сновавших в маленьком cafe в Смирне, где сидят хаджи, перебирающие свои янтарные четки, а купцы в тюрбанах курят длинные трубки с кисточками и важно разговаривают друг с другом. Он читал про обелиск на площади Согласия, плачущий гранитными слезами в своем одиноком, бессолнечном изгнании и страстно стремящийся обратно, к покрытому лотосами Нилу, где покоятся сфинксы и живут розово-красные ибисы и белые ястребы с золотыми когтями, а крокодилы с маленькими берилловыми глазками медленно движутся по зеленому, горячему илу; он задумался над строками, что, извлекая музыку из запятнанного поцелуями мрамора, описывают странную статую — «monstre charmant», — стоящую в порфировой зале в Лувре, которую Готье сравнивает с голосом контральто...

Но вскоре книга выпала из рук Дориана. Он стал нервничать, и его охватил ужасный припадок страха. Что, если Алан Кэмпбел выехал из Англии? Много дней пройдет до его возвращения. Может быть, он еще откажется прийти? Что тогда делать? Каждая минута дорога.

Они были большими друзьями когда-то — лет пять назад — и были почти неразлучны. Затем близость их внезапно оборвалась. Теперь, когда они встречаются в обществе, улыбается Дориан Грей; Алан Кэмпбел никогда не отвечает на улыбку.

Алан был замечательно умный молодой человек, хотя ничего не понимал в изобразительных искусствах, а если и умел немного ценить поэзию, то научился этому всецело от Дориана. Его страстью была наука. В Кембридже он долгое время работал в лаборатории и успешно сдавал экзамены по естественным наукам. И теперь он все еще занимается химией и имеет собственную лабораторию, в которой обычно сидит целыми днями, к большому огорчению своей матери, всей душой мечтавшей для сына о парламентской карьере и полагавшей, что химик — это что-то вроде аптекаря. Тем не менее Алан был превосходным музыкантом и играл на рояле и на скрипке лучше, чем простой любитель. Музыка, собственно, и связала его с Дорианом Греем — музыка и то невыразимое обаяние, которое Дориан Грей, казалось, распространял на всех, часто даже сам того не осознавая. Молодые люди встретились у леди Беркшир на вечере, когда там играл Рубинштейн, и после этого их постоянно встречали вместе в опере и вообще там, где исполнялась серьезная музыка. Дружба их длилась полтора года.

Кэмпбела всегда можно было встретить или в Селби, или на Гровенор-сквер. Он, как и многие другие, считал Дориана Грея чудеснейшим и обаятельнейшим существом в мире. Никто никогда не слыхал о ссоре между ними. Но вдруг все заметили, что они едва говорили друг с другом при встрече и что Кэмпбел всегда старался уйти оттуда, куда являлся Дориан Грей. Алан и сам изменился: временами поддавался странной меланхолии, казалось, совершенно разлюбил музыку сколько-нибудь страстного характера и сам никогда не играл, отговариваясь тем, что занятие наукой не оставляет ему времени для упражнений. И это была правда. Он с каждым днем все больше увлекался биологией, и имя его неоднократно появлялось в научных журналах в связи с его интересными опытами.

Этого-то человека и ждал Дориан Грей, ежеминутно поглядывая на часы и все сильнее волнуясь по мере того, как проходили минуты за минутами. Наконец он встал и начал ходить взад и вперед по комнате, напоминая красивого зверя, который мечется в клетке. Он ходил длинными, крадущимися шагами, и руки его были холодны, как лед.

Ожидание становилось невыносимым. Время, казалось Дориану, ползло свинцовой поступью, в то время как его самого чудовищные ветры мчали к обрывистым краям какой-то черной скалы или пропасти. Он знал, что его там ожидало; видел это воочию и, содрогаясь, сжимал холодными руками горящие веки, словно хотел вдавить глаза в череп и лишить свой мозг возможности видеть. Но это было бесполезно. Мозг все глотал свою пищу, а воображение, скорченное от ужаса, искривленное и искаженное, словно живое существо от боли, плясало подобно отвратительной марионетке на подмостках и скалило зубы сквозь сменяющиеся маски. Потом вдруг время для него остановилось. Да, это слепое, медленно дышащее существо перестало ползти, и ужасные мысли — ибо умерло Время — побежали радостно вперед и вытащили какое-то чудовищное будущее из его могилы и показали Дориану. Он глядел на него во все глаза, окаменев от ужаса. Наконец, дверь отворилась и вошел слуга.

— Мистер Алан Кэмпбел, сэр, — доложил он.

Вздох облегчение сорвался с запекшихся губ Дориана, и кровь снова прилила к лицу.

— Сейчас же попросите его войти, Фрэнсис.

Дориан почувствовал, что снова стал самим собою. Припадок малодушия прошел.

Слуга поклонился и исчез. Минуту спустя Алан Кэмпбел, серьезный и бледный, вошел; бледность его еще более подчеркивали угольно-черные волосы и темные брови.

— Алан! Спасибо вам, что пришли. Вы очень добры.

— Я имел намерение никогда больше не входить в ваш дом, Грей. Но вы написали, что дело идет о жизни и смерти.

Голос его звучал холодно и враждебно. Он говорил медленно, обдумывая слова. В его пристальном, проницательном взоре, обращенном на Дориана, сквозило презрение. Руки его были засунуты в карманы мерлушковой жакетки, и он, казалось, не заметил приветственного жеста Дориана.

— Да, дело идет о жизни и смерти, и не одного человека, Алан. Садитесь.

Кэмпбел опустился на стул возле стола, Дориан сел напротив. Глаза их встретились. Взгляд Дориана выражал бесконечное сожаление. Он понимал, как ужасно то, что он собирается сделать. После минуты тяжелого молчание он наклонился через стол и, стараясь по лицу Кэмпбела угадать, какое впечатление производят его слова, очень тихо сказал:

— Алан, в запертой комнате, в этом доме, наверху в комнате, в которую никто, кроме меня самого, не может войти, за столом сидит мертвый человек. Он умер уже десять часов тому назад. Не вздрагивайте и не смотрите на меня так. Кто этот человек, почему он умер и как — это вас не касается. Вам придется сделать следующее...

— Молчите, Грей. Я ничего больше не хочу знать. Мне нет дела до того, правда ли то, что вы мне сказали. Я решительно отказываюсь иметь с вами дело. Храните про себя ваши ужасные тайны. Они меня больше не интересуют.

— Алан, они должны вас интересовать. По крайней мере — эта. Мне очень жаль вас, Алан, но сам я не могу себе помочь. Вы — единственный человек, который может меня спасти. Я вынужден ввести вас в это дело: у меня нет выбора. Алан, вы ученый. Вы сведущи в химии и тому подобных науках. Вы делали разные опыты. Вы должны уничтожить то, что там наверху, — так уничтожить, чтобы не осталось никакого следа. Никто не видел, как этот человек входил в дом. И действительно, в данный момент он, по всем предположениям, должен быть в Париже. Его отсутствие не хватятся целые месяцы. А когда о нем вспомнят, здесь от него ничего не должно остаться. Вы, Алан, должны превратить его и все, что на нем, в горсть пепла, которую бы я мог развеять в воздухе.

— Вы сошли с ума, Дориан.

— Наконец-то вы назвали меня Дорианом!

— Вы сошли с ума, говорю вам: глупо думать, что я пошевелю хоть пальцем ради вашего спасения, безумно поверять мне эту чудовищную исповедь. Что бы там ни было, но это дело ничуть меня не касается. Неужели вы думаете, что я стану рисковать своей репутацией для вас? Какое мне дело до ваших дьявольских поступков?

— Это было самоубийство, Алан.

— Я рад этому. Но кто толкнул его на самоубийство? Вы, я полагаю.

— Так вы еще отказываетесь сделать это для меня?

— Конечно, отказываюсь. Я не хочу иметь с вами дела. Мне безразлично, какой позор падет на вас. Вы достойны его. Мне хотелось бы, чтобы вы были опозорены, опозорены перед обществом. Как смеете вы просить именно меня, особенно меня, впутаться в это ужасное дело? Я думал, что вы лучше разбираетесь в людях. Не знаю, чему вас научил ваш друг лорд Генри Уоттон, но психологии он вас не научил. Ничто не заставит меня и шагу сделать для вашего спасения.

Вы ошиблись в вашем выборе. Обратитесь к кому-нибудь из ваших друзей. Ко мне не обращайтесь.

— Алан, это было убийство. Я убил его. Вы не знаете, как он заставил меня страдать. Какова бы ни была моя жизнь, он виноват больше, чем бедный Гарри. Быть может, он и не намеренно ее испортил, но результат все равно таков.

— Убийство, Боже милостивый! Дориан, да неужели же вы дошли и до этого? Я не донесу на вас. Это не мое дело. Кроме того, вас и так арестуют без моего вмешательства. Никому никогда не удается совершить убийство, не сделав какой-нибудь глупости. Я в это дело не намерен вмешиваться.

— Вы должны вмешаться в него. Подождите, подождите минутку; выслушайте меня. Только выслушайте меня, Алан. Все, что я у вас прошу, это проделать известный научный опыт. Вы бываете в анатомическом театре и в покойницких, и ужасы, которые вы там наблюдаете, на вас не влияют. Если бы вы увидели этого человека в каком-нибудь зловонном зале для вскрытия или препарирования на металлическом столе с окровавленными желобами, вы бы просто взглянули на этот труп как на вполне подходящий объект. Вы бы не колебались ни минуты. Вы бы не подумали, что делаете что-нибудь дурное. Напротив, вы бы, наверное, почувствовали, что работаете на благо человечества, увеличивая сумму знаний, удовлетворяя интеллектуальное любопытство или что-нибудь в этом роде. То, о чем я вас прошу, вы уже делали раньше много раз. И, конечно, уничтожить труп менее ужасно, чем то, что вы привыкли делать. И помните, этот труп — единственная улика против меня. Если его найдут, я пропал, а его, конечно, найдут, если вы мне не поможете.

— Я не имею ни малейшего желания вам помогать. Вы это забываете. Меня это совершенно не касается.

— Алан, я умоляю вас. Подумайте о положении, в котором я нахожусь. Перед вашим приходом я почти лишился чувств от ужаса. Или нет... Не думайте об этом! Взгляните на дело с чисто научной точки зрения. Ведь вы не интересуетесь, откуда берутся мертвецы, над которыми вы производите опыты. Не спрашивайте и теперь. Я и так слишком много вам сказал. Но я прошу вас это сделать. Мы были когда-то друзьями, Алан.

— Не вспоминайте об этих днях, Дориан, — они умерли.

— Иногда то, что мы считаем мертвым, долго еще не хочет умирать. Человек там, наверху, не уходит. Он сидит у стола, нагнув голову и вытянув руки. Алан! Алан! Если вы не придете мне на помощь, я погиб. Ведь меня повесят, Алан! Неужели вы не понимаете? Меня повесят за то, что я сделал!

— Ни к чему продолжать эту сцену. Я решительно отказываюсь вам помогать. С вашей стороны глупо было меня просить об этом.

— Вы решительно отказываетесь?

— Да.

— Умоляю вас, Алан.

— Это бесполезно.

Снова сожаление мелькнуло в глазах Дориана. Потом он протянул руку, взял листок бумаги и что-то написал на нем. Дважды перечитав написанное, он заботливо сложил листок и бросил его через стол; потом встал и отошел к окну.

Кэмпбел удивленно посмотрел на него и, взяв записку, развернул. Когда он ее прочитал, лицо его покрылось смертельной бледностью, и он без сил опустился на стул. Ужасное болезненное ощущение овладело им. Он почувствовал, что сердце его замирает в какой-то пустоте.

После двух-трех минут тяжелого молчания Дориан повернулся и, подойдя к Алану, положил ему руку на плечо.

— Мне очень жаль вас, Алан, — прошептал он, — но вы не оставляете мне выбора. Я уже написал письмо. Вот оно. Вы видите адрес? Если вы мне не поможете, я буду принужден его послать. Вы знаете, каковы будут последствия. Но вы мне поможете. Вам теперь нельзя мне отказать. Я старался щадить вас. Вы должны отдать мне в этом справедливость. Вы были непреклонны, резки и оскорбительны. Вы обращались со мной так, как никогда не смел обращаться со мной ни один человек, по крайней мере, ни один из оставшихся в живых. Я все это стерпел. Теперь моя очередь диктовать условия.

Кэмпбел закрыл лицо руками, дрожь пробежала по его телу.

— Да, теперь моя очередь диктовать условия, Алан. Вы знаете их. Дело совершенно простое. Ну, не мучьте же себя. Это должно быть сделано. Решайтесь и скорее кончайте.

Стон вырвался из груди Алана. Его бил озноб. Тиканье часов на камине, казалось ему, разделяло время на отдельные моменты агонии, из которых каждый был слишком тягостен и невыносим. Он чувствовал, как какой-то железный обруч словно стягивался вокруг его головы, будто бесчестье, которое ему угрожало, уже свалилось на него. Рука на его плече давила, как свинцовая. Это было невыносимо. Она, казалось, раздавит его.

— Ну, Алан, вы должны решиться!

— Я не могу этого сделать, — сказал он механически, словно слова могли изменить положение вещей.

— Вы должны. У вас нет иного выбора. Не медлите. Алан еще с минуту колебался.

— Есть там наверху огонь?

— Да, там есть газовый камин с асбестом.

— Мне надо съездить домой и взять кое-что из лаборатории.

— Нет, Алан, вы не должны выходить отсюда. Напишите, что вам нужно, и мой слуга возьмет кеб и съездит к вам.

Кэмпбел написал несколько строк на листе бумаги, вложил его в конверт и адресовал своему ассистенту. Дориан взял записку и внимательно прочитал ее. Затем он позвонил и передал ее лакею с приказанием как можно скорее вернуться и все привезти.

Когда закрылась дверь, Кэмпбел вздрогнул и, встав со стула, подошел к камину. Его трясло, как в лихорадке. В течение почти двадцати минут никто не произносил ни слова. Муха громко жужжала в комнате, а маятник часов стучал, как молот.

Куранты пробили час. Кэмпбел обернулся и, взглянув на Дориана Грея, заметил, что на глазах последнего были слезы. В чистоте и тонкости этого печального лица было что-то взбесившее Алана.

— Вы — негодяй, гнусный негодяй! — сказал он тихо.

— Молчите, Алан, вы спасли мне жизнь! — ответил Дориан.

— Вашу жизнь! Боже мой! Что это за жизнь! Вы шли от падения к падению, а теперь вы дошли до кульминационного пункта, до преступления. Делая то, что я делаю, что вы принуждаете меня делать, — я думаю не о вашей жизни.

— Ах, Алан, — Дориан вздохнул. — Я бы хотел, чтобы у вас была ко мне хоть тысячная доля той жалости, которую я питаю к вам.

Сказав это, он отвернулся и стал смотреть в сад. Кэмпбел не ответил.

Минут через десять в дверь постучали и вошел лакей, неся ящик красного дерева с химическими препаратами и большой катушкой стальной и платиновой проволоки с двумя довольно странной формы железными скобами.

— Прикажете оставить вещи здесь, сэр? — спросил он Кэмпбела.

— Да, — ответил Дориан. — И боюсь, что у меня есть еще другое поручение для вас, Фрэнсис. Как зовут того человека в Ричмонде, который поставляет орхидеи в Селби?

— Гарден, сэр.

— Да, Гарден... Вы должны сейчас же отправиться в Ричмонд, повидаться с Гарденом и сказать ему, чтобы он прислал вдвое больше орхидей, чем я заказал, и как можно меньше белых. Я даже вовсе не хочу белых. День великолепный, Фрэнсис, и Ричмонд чудесное местечко, иначе я бы не затруднял вас.

— Ни малейшего затруднения, сэр. В котором часу я должен вернуться?

Дориан взглянул на Кэмпбела.

— Сколько времени займет ваш опыт, Алан? — спросил он спокойным, равнодушным голосом. Присутствие третьего лица в комнате, по-видимому, придавало ему особенную смелость.

Кэмпбел нахмурился и закусил губу.

— Около пяти часов, — ответил он.

— Вы можете вернуться к половине восьмого, Фрэнсис. Или постойте: приготовьте мне платье. Вы можете быть свободны и вечером. Я не обедаю дома, так что вы мне не нужны.

— Благодарю вас, сэр, — сказал лакей и вышел из комнаты.

— Теперь, Алан, нельзя терять ни минуты. Какой тяжелый этот ящик! Я отнесу его вам наверх. А вы берите другие вещи.

Дориан говорил быстро, повелительным тоном. Кэмпбел невольно его слушался. Они вместе вышли из комнаты.

Достигнув верхней площадки лестницы, Дориан вынул ключ и повернул его в замке. Потом он остановился, и в глазах его появилось смущенное выражение. Он вздрогнул.

— Кажется, я не в силах туда войти, Алан, — прошептал он.

— Мне все равно. Вы мне вовсе не нужны, — холодно отозвался Кэмпбел.

Дориан наполовину приотворил дверь, при этом он увидел искривленное лицо портрета, освещенное солнцем. На полу перед ним лежало сорванное покрывало. Дориан вспомнил, что в прошлую ночь в первый раз в жизни он забыл закрыть портрет, выходя из комнаты.

Но что за отвратительные красные брызги, мокрые и блестящие, были на одной руке портрета, точно полотно покрылось кровавым потом? Какой ужас! Еще больший ужас, казалось ему, чем в безгласном трупе, навалившемся на стол и с ночи не двинувшемся с места, о чем свидетельствовала чудовищная уродливая тень на покрытом пятнами ковре.

Дориан глубоко вздохнул, открыл дверь немного шире и быстро вошел, прикрывая глаза и отворачивая голову, решив больше не смотреть на мертвого. Потом, нагнувшись, поднял пурпурное, вышитое золотом покрывало и набросил его на картину.

Он остановился, боясь повернуться и устремляя взгляд на сложный узор покрывала. Он слышал, как Кэмпбел вносил тяжелый ящик, железо и другие необходимые ему вещи.

И Дориан неожиданно спросил себя, не встречался ли когда-нибудь Алан с Бэзилем Холлуордом, и, если да, то что они думали друг о друге?

— Оставьте меня теперь, — проговорил за его спиной строгий голос.

Дориан повернулся и быстро вышел, заметив только, что теперь мертвец был посажен прямо, прислонен к спинке стула и Кэмпбел смотрит в его желтое лоснящееся лицо. Спускаясь по лестнице, Дориан слышал, как щелкнул ключ в замке.

Был уже восьмой час, когда Кэмпбел вернулся в кабинет. Он был бледен, но совершенно спокоен.

— Я сделал то, о чем вы меня просили, — проговорил он. — А теперь — прощайте. Мы никогда больше не увидимся.

— Вы спасли меня от гибели, Алан. Я никогда этого не забуду, — сказал Дориан просто.

Как только Кэмпбел ушел, он поднялся наверх. В комнате стоял удушливый запах азотной кислоты. Но мертвый человек, сидевший у стола, исчез.

ГЛАВА XV

В тот же вечер, в половине девятого, прекрасно одетый, с бутоньеркой пармских фиалок в петлице, Дориан Грей, встреченный низко кланявшимися лакеями, входил в гостиную леди Нарборо.

В висках у него невыносимо стучало, и он чувствовал себя до крайности взвинченным, но поцеловал руку хозяйки с своим обычным непринужденным и грациозным видом. Быть может, спокойствие и непринужденность кажутся более естественными тогда, когда человек вынужден притворяться. Конечно, никто, взглянув на Дориана Грея, не поверил бы, что прошлой ночью он пережил трагедию столь же ужасную, как все трагедии нашего времени. Эти тонкие изящные пальцы никогда не могли держать нож для преступления, точно так же как и эти улыбавшиеся губы не могли восстать на Бога и добро. Дориан и сам не мог не удивляться своему внешнему спокойствию и на мгновение ощутил острое наслаждение, думая о своей двойной жизни.

Общество было немногочисленное, спешно приглашенное леди Нарборо, женщиной очень умной, с остатками поистине замечательной некрасивости, как говаривал лорд Генри.

Она была примерной женой одного из наших скучнейших посланников; похоронив мужа со всеми подобавшими его сану почестями в мраморном мавзолее, сооруженном по ее собственным указаниям, и выдав дочерей замуж за богатых, но довольно пожилых людей, леди Нарборо вся отдалась теперь увлечению французской литературой, французской кухней и французским остроумием в тех случаях, когда она могла его раздобыть.

Дориан был одним из ее особенных любимцев, и она не раз выражала величайшее удовольствие по поводу того, что не встретила его, когда была еще молода.

«Я знаю, мой милый, что безумно бы в вас влюбилась, — говаривала она, — и ради вас, как говорят у нас в Англии, забросила бы свой чепец за мельницу. Но, к счастью, о вас тогда еще никто не знал, да и дамские чепцы наши были тогда так уродливы и мельницы так заняты своим прозаическим делом, что я никогда ни с кем не флиртовала. Впрочем, в этом вина падает всецело на моего мужа. Он был ужасно близорук, а обманывать мужа, который ничего не видит, не доставляет никакого удовольствия».

Гости ее в этот вечер были довольно скучны. Дело в том, как она, прикрываясь довольно потертым веером, объяснила Дориану, что одна из ее замужних дочерей совершенно неожиданно явилась гостить к ней и — что еще хуже — привезла с собой и своего мужа.

— Мне кажется, что это совсем не деликатно с ее стороны, — шептала леди Нарборо. — Правда, я сама езжу к ним каждое лето по возвращении из Гомбурга; но ведь такой старой женщине, как я, необходим время от времени свежий воздух; и, кроме того, я, право же, их расшевеливаю. Вы и не знаете, какое они там ведут существование. Это самая настоящая деревенская жизнь. Они рано встают, так как у них много дел, и рано ложатся, так как им не над чем думать. Со времен королевы Елизаветы по соседству не случилось ни одной скандальной истории, а потому после обеда все они засыпают. За обедом я не посажу вас рядом с ними. Вы будете сидеть рядом со мной и развлекать меня.

Дориан пробормотал изящный комплимент и обвел взглядом комнату. Да, без сомнение, это была скучная компания. Двоих он прежде никогда не встречал, а остальное общество составляли: Эрнест Гарроуден, посредственность средних лет, обычное явление лондонских клубов, личность без врагов, но искренно нелюбимая друзьями; леди Рокстон, крикливо-нарядная особа сорока семи лет с крючковатым носом, всегда старавшаяся себя скомпрометировать, но до такой степени неинтересная, что невозможно было поверить во что-либо, позорившее ее; миссис Эрлин, дама без положения в обществе, но весьма стремившаяся его завоевать, рыжая, как венецианка, и премило картавившая, леди Алис Чэпмен, дочь хозяйки, безвкусно одетая, некрасивая женщина, с одним из тех характерных британских лиц, которое, раз увидев, никогда не вспомнишь; и муж ее, краснощекий господин с белыми усами, который, подобно многим людям его класса, воображал, что необыкновенная веселость могла искупить полнейшее отсутствие ума.

Дориан уже начинал жалеть, что пришел, когда леди Нарборо, взглянув на большие золоченые часы, причудливыми изгибами расползавшиеся по лиловой драпировке мраморного камина, воскликнула:

— Как гадко со стороны Генри Уоттона так опаздывать! Я нарочно за ним посылала сегодня утром, и он дал слово не заставлять меня ждать напрасно.

Ожидание прихода Генри служило уже некоторым утешением, и, когда дверь отворилась и Дориан услышал его медлительный музыкальный голос, придававший прелесть неискреннему извинению, он перестал испытывать скуку.

Но за обедом Дориан ничего не мог есть. Тарелку за тарелкой уносили нетронутой. Леди Нарборо журила его за «оскорбление бедного Адольфа, специально для него придумавшего меню», как она уверяла, а лорд Генри поглядывал на него время от времени, удивляясь его молчанию и рассеянному виду. Время от времени лакей наполнял его бокал шампанским. Дориан жадно пил, но жажда его, казалось, все возрастала.

Когда подали заливное из дичи, лорд Генри спросил наконец:

— Дориан, что с вами сегодня? Вы сам не свой.

— Он, вероятно, влюблен! — вскричала леди Нарборо. — И боится признаться, чтобы не возбудить моей ревности. Он совершенно прав: я, конечно, приревную.

— Дорогая леди Нарборо, — улыбаясь возразил Дориан, — я уже целую неделю не был влюблен; с тех самых пор, как госпожа де Ферроль уехала из Лондона.

— Как это вы, мужчины, можете влюбляться в эту женщину! — воскликнула старая дама. — Я этого никак не могу понять.

— Просто потому, что она напоминает вас, когда вы были девочкой, леди Нарборо, — сказал лорд Генри. — Она — единственное звено между нами и вашими короткими платьями.

— Она не помнит моих коротких платьев, лорд Генри. Но я хорошо помню. Надеюсь, что так, — смеясь сказала хозяйка. — Но, право, если вы все так до смешного обожаете госпожу де Ферроль, я снова выйду замуж, чтобы не отстать от моды.

— Вы никогда больше не выйдете замуж, леди Нарборо, — вмешался лорд Генри. — Вы были слишком счастливы. Если женщина вторично выходит замуж, это значит, что она ненавидела своего первого мужа. Если же мужчина вторично женится, то это оттого, что он обожал свою первую жену. Женщины испытывают свое счастье, мужчины им рискуют.

— Нарборо вовсе не был совершенством, — закричала старая леди.

— Если бы он им был, вы бы не любили его, — последовал ответ. — Женщины любят нас за наши недостатки. Если у нас их довольно, они простят нам все, даже наш ум. Боюсь, что после таких слов вы больше никогда не позовете меня обедать, леди Нарборо. Но я сказал совершенную правду.

— Конечно, это правда, лорд Генри. Если бы мы, женщины, не любили вас за ваши недостатки, то что же бы со всеми вами было? Ни один из вас не был бы женат, вы бы все остались несчастными холостяками. Правда, что это бы вас не очень изменило. Теперь все женатые мужчины живут, как холостяки, а холостяки — как женатые.

— Это fin de siècle[10], — проронил лорд Генри.

— Fin dе globe[11], — поправила хозяйка.

— Я бы хотел, чтобы уже настал fin dе globe, — сказал Дориан со вздохом. — Жизнь — это страшное разочарование.

— А, мой друг, — воскликнула леди Нарборо, надевая перчатки. — Не говорите мне, что вы исчерпали жизнь. Когда мужчина говорит это, это значит, что жизнь его исчерпала. Лорд Генри очень скверный человек, и мне подчас самой хочется стать такой же, как он, но вы созданы, чтобы быть хорошим, — вы выглядите таким хорошим. Я должна приискать вам прелестную жену. Лорд Генри, вы не находите, что мистеру Грею следовало бы жениться?

— Я всегда ему это говорю, леди Нарборо, — сказал лорд Генри с поклоном.

— Ну, так мы поищем ему подходящую партию. Я сегодня же старательно просмотрю Дебретт и составлю список всех подходящих невест.

— С указанием их возраста, леди Нарборо? — спросил Дориан.

— Конечно, только с легкими поправками. Но торопиться не следует. Я хочу, чтобы это был, как называет «Morning Post», равный союз и чтобы вы оба были счастливы.

— Что за глупости говорят о счастливых браках! — воскликнул лорд Генри. — Человек может быть счастлив с любой женщиной до тех пор, пока он ее не любит.

— Ах, какой вы циник! — Старая леди отодвинула свой стул и кивнула леди Рокстон. — Вы должны вскоре опять прийти ко мне обедать. Вы в самом деле великолепное тонизирующее средство, гораздо лучше, чем то, которое мне прописывает сэр Андрю. Но вы сами должны мне сказать, кого бы вы желали здесь встретить. Я хочу, чтобы это была интересная компания.

— Я люблю мужчин с будущим и женщин с прошлым, — ответил лорд Генри. — Или, пожалуй, тогда пришлось бы ограничиться одним только дамским обществом?

— Боюсь, что так, — сказала она со смехом вставая. — Тысяча извинений, дорогая леди Рокстон, я не видела, что вы еще не докурили вашу папиросу.

— Ничего, леди Нарборо. Я курю слишком много. В будущем буду умереннее.

— Пожалуйста, не делайте этого, леди Рокстон, — сказал лорд Генри. — Умеренность — роковая вещь. Удовлетворенность так же плоха, как насыщение обедом, излишество же — роскошь пиршества:

Леди Рокстон с любопытством взглянула на него.

— Вы должны зайти как-нибудь ко мне и объяснить мне это подробнее, лорд Генри. Эта теория звучит очень увлекательно! — пробормотала она, выплывая из комнаты.

— Надеюсь, вы не будете слишком долго заниматься вашей политикой и скандалами, — закричала леди Нарборо с порога. — В противном случае мы наверху наверняка перессоримся.

Мужчины засмеялись, и мистер Чэпмен торжественно встал с одного конца стола и перешел на другой. Дориан Грей также переменил свое место, сев рядом с лордом Генри. Мистер Чэпмен громко стал рассуждать о положении дел в Палате общин. Он высмеивал своих противников. Слово «доктринер», столь страшное для всякого англичанина, временами слышалось среди его восклицаний. Аллитеративная приставка сплошь и рядом служила украшением для его красноречия. Он возносил английский флаг на вершины мысли. Врожденная глупость нации, или, как он называл ее, «английский здравый смысл», возводилась в степень истинного оплота общества.

Усмешка блуждала по губам лорда Генри; он обернулся и посмотрел на Дориана Грея.

— Вам не лучше, мой милый? — спросил он. — За обедом вы казались совсем не в своей тарелке.

— Я совершенно здоров, Гарри. Я устал. Вот и все.

— Вчера вы были обворожительны. Маленькая герцогиня совершенно вами очарована. Она сказала мне, что собирается в Селби.

— Она обещала приехать двадцатого.

— И Монмут приедет с ней?

— О да, Гарри.

— Он мне ужасно надоедает, почти так же, как и ей. Она очень умна, слишком умна для женщины. В ней отсутствует невыразимое обаяние слабости. Ведь глиняный пьедестал выгодно контрастирует с золотом фигуры. Ее ножки очень красивы, но они не из глины — из белого фарфора, если хотите. Они прошли через огонь, а то, что огонь не разрушает, он закаливает. Она многое испытала.

— Сколько времени она замужем?

— По ее словам — целую вечность. По сведением же из книги пэров, кажется, лет десять, но десять лет с Монмутом могли показаться вечностью. Кто же еще приедет?

— О, Виллоуби, лорд Регби с женой, наша хозяйка, Джеффри, Клоустон — обычная компания. Я пригласил еще лорда Гротриана.

— Я его люблю, — сказал лорд Генри. — Многие его не любят, но я нахожу его очаровательным. Свою подчас излишнюю заботливость о туалете он всегда искупает избытком эрудиции. Он очень современный тип.

— Не знаю, удастся ли ему приехать, Гарри. Ему, может быть, придется сопровождать отца в Монте-Карло.

— Ах, какое неудобство эти родственники! Постарайтесь убедить его приехать. А кстати, Дориан, вы вчера очень рано убежали от меня — не было еще и одиннадцати. Что же вы потом делали? Вы сразу пошли домой?

Дориан быстро посмотри на него и нахмурился.

— Нет, Гарри, — проговорил он наконец. — Я вернулся домой только около трех часов.

— Вы были в клубе?

— Да, — сказал Дориан, но вдруг закусил губу. — Нет, я не то хотел сказать. Я не был в клубе, я просто гулял. Я позабыл, что делал. Как вы любопытны, Гарри! Вы всегда хотите допытаться, что человек делал, я же всегда хочу позабыть о том, что я делал. Я вернулся домой в половине третьего, если уж вы хотите точно знать время. Я оставил ключ дома, и мой слуга должен был меня впустить. Если вам нужно еще какое-нибудь подтверждение, то вы можете его допросить.

Лорд Генри пожал плечами.

— Друг мой, на что мне это нужно! Пойдемте наверх. Я не пью херес, благодарю вас, мистер Чэпмен. С вами что-то случилось, Дориан, скажите мне, что такое. Вы сегодня сам не свой.

— Не обращайте на меня внимания, Гарри. Я сегодня в дурном настроении, я зайду к вам завтра или послезавтра. Извинитесь за меня перед леди Нарборо. Наверх я не пойду, а поеду домой. Мне надо ехать домой.

— Хорошо, Дориан. Надеюсь увидеть вас завтра к чаю, герцогиня также приедет.

— Я постараюсь быть, Гарри, — проговорил Дориан, выходя из комнаты.

По дороге домой он убедился, что страх, который, как он думал, ему удалось подавить, вновь вернулся к нему. Неожиданный допрос лорда Генри заставил его на минуту потерять власть над своими нервами, а он хотел, чтобы его нервы были спокойны. Надо было уничтожить опасные улики. Дориан содрогнулся. Одна мысль о том, что придется дотронуться до них, была ему невыносима.

Однако же это надо было сделать. Он это ясно сознавал. Заперев дверь кабинета, он открыл потайную дверцу, за которой были спрятаны пальто и саквояж Бэзиля Холлуорда. В камине ярко пылал огонь. Дориан подбросил еще дров. Запах горелой одежды и горящей кожи был нестерпим. На уничтожение вещей ушло целых три четверти часа. В конце Дориан почувствовал тошноту и головокружение, и, бросив несколько алжирских курительных свечек на ажурную металлическую жаровню, он вымыл лицо и руки освежающим мускусным уксусом.

Вдруг он вздрогнул. Зрачки его странно расширились, и он нервно закусил нижнюю губу. Между двух окон стоял большой флорентинский шкаф черного дерева, инкрустированный слоновой костью и голубым ляписом. Дориан смотрел на него как на что-то гипнотизирующее, страшное, будто в нем таилось что-то такое, чего он страстно желал и в то же время почти ненавидел. Дыхание его участилось. Им овладело безумное желание. Он закурил папиросу, потом бросил ее. Его веки опустились так низко, что длинные ресницы почти коснулись щек. Но он все-таки смотрел на шкаф. Наконец он встал с дивана, на котором лежал, подошел к шкафу и, отперев его, тронул скрытую пружинку. Треугольный ящик медленно выдвинулся. Дориан инстинктивно протянул к нему руки, углубился в него и что-то схватил. Это был маленький китайский, черный с золотом, лакированный ящичек тончайшей работы, с волнистым рисунком по бокам, с шелковыми шнурками, унизанными круглыми бусами и украшенными кисточками из плетенных металлических нитей. Дориан открыл его. Внутри была зеленая паста, похожая на блестящий воск, со странно тяжелым и сильным запахом.

Дориан несколько секунд колебался с застывшей на лице улыбкой. В комнате было очень жарко, но его знобило. Он выпрямился и посмотрел на часы. Было без двадцати двенадцать. Он поставил ящичек на место и, закрыв дверцу шкафа, прошел в свою спальню.

Когда протяжный бой часов во мраке возвестил полночь, Дориан Грей, бедно одетый, с шарфом вокруг шеи, тихо вышел из дома. На Бонд-стрит он отыскал кеб с хорошей лошадью. Окликнув его, он, понизив голос, сказал кучеру адрес.

Тот покачал головой.

— Это для меня слишком далеко, — пробормотал он.

— Вот вам золотой, — сказал Дориан. — Вы получите еще один, если поедете быстро.

— Хорошо, сэр, — ответил кучер. — Через час мы доедем. — И, получив деньги, он повернул лошадь и быстро помчался по направлению к реке.

ГЛАВА XVI

Начал накрапывать холодный дождь, в мокром тумане пятна фонарей казались привидениями. Трактиры уже закрывались, и тусклые силуэты мужчин и женщин маленькими группами собирались у их дверей. Из некоторых кабаков доносились взрывы грубого смеха, в других слышались крики и брань пьяниц.

Прислонясь к стенке кеба и надвинув на глаза шляпу, Дориан Грей равнодушно смотрел на отвратительный разврат большого города и время от времени повторял про себя слова, сказанные ему лордом Генри в первый день их знакомства: «Надо лечить душу чувствами, а чувства душою». Да, это была поистине целительная тайна. Дориан часто обращался к ней и теперь обращается снова. Здесь были притоны для курения опиума, где можно было получить забвение; ужасные вертепы, где память о старых грехах могла быть изглажена безумием новых прегрешений.

Луна низко висела в небе, напоминая желтый череп. Временами громадное, безобразное облако скрывало ее своей распростертой рукой. Фонари встречались все реже, а улицы становились все мрачнее. Раз кучер сбился с дороги и должен был ехать обратно с полмили. Пар валил от шлепавшей по лужам лошади. Боковые стекла кеба были затянуты серой пеленой тумана.

«Лечить душу чувствами, а чувства душою!» Как явственно звучали эти слова в ушах Дориана. Несомненно, душа его была ранена смертельно. Но могут ли чувства исцелить ее: он пролил невинную кровь. Могло ли что-нибудь ее искупить? Нет, этому не было искупления; но забвение все же возможно; и он твердо решил забыть, вычеркнуть из памяти самый факт, уничтожить его, как уничтожают ужалившую ехидну... И в самом деле, какое право имел Бэзиль говорить с ним так, как он говорил? Кто поставил его судьею над другими? Его слова были ужасны, жестоки, невыносимы...

Кеб пробирался все вперед и вперед, как казалось Дориану, все медленнее и медленнее. Он отворил окно и приказал ехать быстрее. Болезненная жажда опиума начинала терзать его. Горло его горело, а холеные руки конвульсивно сжимались. Он в бешенстве замахнулся на лошадь своей палкой. Кучер усмехнулся и стегнул лошадь. Дориан тоже засмеялся, но кучер почему-то притих.

Путь казался бесконечным, а улицы тянулись, словно черные нити гигантской паутины. Однообразие становилось невыносимым, а сгустившийся туман наводил на Дориана страх.

Наконец они проехали пустынный кирпичный завод. Здесь туман был реже, и Дориан мог заметить странные печи в форме бутылки, с оранжевыми веерообразными язычками пламени. Собака залаяла на них, и где-то вдали, в темноте, крикнула пролетавшая чайка. Лошадь споткнулась на ухабе, бросилась в сторону и поскакала галопом.

Вскоре они свернули с грунтовой дороги и снова выехали на плохо вымощенные улицы. Окна домов большей частью были темны, но изредка фантастические силуэты мелькали на освещенных изнутри шторах. Дориан с любопытством смотрел на них. Они двигались, как гигантские марионетки, и жестикулировали, как живые люди. Они его раздражали. Глухая злоба подымалась у него в сердце.

Они свернули за угол. Какая-то женщина что-то им закричала из открытой двери, а два человека погнались за кебом и провожали его ярдов сто. Кучер хлестнул их своим бичом.

Говорят, что у человека, одержимого страстью, мысли вращаются в замкнутом кругу. Как бы то ни было, не сходившая с сухих уст Дориана Грея мучительно повторяемая фраза о соотношении между чувствами и душой привела его, так сказать, к полному выражению настроения и послужила интеллектуальным оправданием тех страстей, которые и без того, несомненно, овладели бы его волей. Одна и та же мысль владела всеми клетками его мозга; а дикая жажда жизни — самый страшный из человеческих инстинктов — усиливала биение каждого его нерва и фибра. Уродства жизни, прежде ему ненавистные и придававшие вещам реальность, теперь, по этой именно причине, стали ему дороги. Безобразие жизни оказывалось единственной реальностью. Хриплая брань, отвратительные притоны, бесшабашный разгул, сама низость воров и отверженных более резко поражали воображение, чем все грациозные видение Искусства, чем мечтательные тени Песни. Все эти уродства были необходимы теперь Дориану для забвения. Через три дня он исцелится.

Вдруг кеб резко остановился у входа в темный переулок. Над низкими крышами и зубчатыми печными трубами домов поднимались черные мачты кораблей. Венки белого тумана, словно фантастические паруса, прижимались к реям мачт.

— Где-то здесь, сэр? — мрачно спросил кучер, наклоняясь над окошком в крыше кеба.

Дориан вздрогнул и выглянул из экипажа.

— Да, здесь, — проговорил он и, поспешно выйдя из кеба и дав кучеру обещанный золотой, быстро пошел по направлению к набережной. Там и сям, на корме большого торгового судна, мелькали фонари. Свет дрожал и разбивался в лужах. Вдалеке пылали красные огни отправлявлявшегося за границу и забиравшего уголь парохода. Скользкая мостовая блестела, как мокрый макинтош.

Дориан быстро свернул влево, время от времени оглядываясь и желая убедиться, что за ним никто не следовал. Через семь или восемь минут он подошел к низкому дому, сдавленному двумя высокими амбарами. В одном из окон верхнего этажа стояла лампа. Дориан остановился и постучал условным образом.

Через минуту он услыхал за дверью шаги и звук снимаемой с крючка цепи. Дверь тихо отворилась, и он вошел, ни слова не сказав толстой безобразной фигуре, прижавшейся к стене, когда он проходил. В конце коридора висела потертая зеленая занавеска, заколыхавшаяся от ворвавшегося с улицы ветра. Дориан отодвинул ее и вошел в длинную низкую комнату, похожую на бывшую танцевальную залу третьего разряда. Кругом по стенам горели газовые рожки с ярким режущим глаза светом, тускло и криво отражавшимся в засиженных мухами зеркалах. Грубые рефлекторы из гофрированной жести отбрасывали дрожащие пятна света. Пол был усыпан окрашенными охрой опилками, местами превратившимися в грязь, с темными пятнами пролитых напитков. Несколько малайцев сидели перед топившейся печью и играли в кости, скаля во время разговора свои белые зубы. В одном углу, опустив голову на руки, матрос развалился на столе, а у пестро раскрашенной стойки стояли две отталкивающего вида женщины и насмехались над стариком, который с выражением отвращения чистил рукава своего сюртука.

— Он думает, что по нему бегают красные муравьи, — засмеялась одна из женщин, когда Дориан проходил мимо. Старик в ужасе посмотрел на нее и жалобно захныкал.

В конце комнаты находилась маленькая лестница, ведущая в темную комнату. Пока Дориан быстро поднимался по трем расшатанным ступеням, тяжелый запах опиума ударил ему в лицо. Он глубоко вдохнул его, и ноздри его задрожали от удовольствия. Когда Дориан вошел, молодой человек с гладкими светлыми волосами, сидевший, нагнувшись над лампой, и закуривавший длинную, тонкую трубку, поднял глаза и нерешительно кивнул ему.

— Вы здесь, Адриан? — пробормотал Дориан.

— Где же мне еще быть? — небрежно ответил тот. — Теперь никто не хочет больше со мной разговаривать.

— Я думал, вы уехали из Англии.

— Дарлингтон палец о палец не ударит. Мой брат, наконец, уплатил по векселю. Джордж тоже со мной не разговаривает... Мне это безразлично, — прибавил он со вздохом. — Пока у человека есть это зелье, ему не нужно друзей. Я думаю, что у меня последних было слишком много.

Дориан вздрогнул и посмотрел кругом на уродливые фигуры, лежавшие в странных позах на рваных матрасах. Судорожно сведенные члены, открытые рты, остановившиеся мутные глаза его притягивали. Он знал, какой странный рай им открывали страдания и какой мрачный ад научал их тайнам новых радостей. Они чувствовали себя лучше, чем он. Он был в плену своих мыслей. Воспоминание, как ужасная болезнь, растравляло его душу. Временами ему казалось, что он видел устремленные на него глаза Бэзиля Холлуорда. Однако же он чувствовал, что не может здесь оставаться. Присутствие Адриана Синглтона его смущало. Он стремился в такое место, где бы его никто не знал. Ему хотелось убежать от самого себя.

— Я пойду в другое место, — сказал он после паузы.

— На верфи?

— Да.

— Эта бешеная кошка, наверное, там. Сюда ее больше не пускают.

Дориан пожал плечами.

— Мне до тошноты надоели женщины, которые любят. Те, которые ненавидят, — гораздо интереснее. Кроме того, зелье лучше.

— Одно и то же.

— Мне оно больше нравится. Пойдемте, выпьем чего-нибудь. Я должен что-нибудь выпить.

— Мне ничего не хочется, — прошептал молодой человек.

— Все равно, пойдемте!

Адриан Синглтон тяжело поднялся с места и последовал за Дорианом к стойке.

Мулат в рваной чалме и обтрепанном пальто приветствовал их, отвратительно скаля зубы, и поставил перед ними бутылку бренди и два стакана. Женщины подошли к ним и стали заговаривать. Дориан повернулся к ним спиной и что-то сказал, понизив голос, Адриану Синглтону.

Кривая улыбка пробежала по лицу одной из женщин.

— Мы сегодня очень горды, — насмешливо проговорила она.

— Бога ради, не разговаривайте со мной! — закричал Дориан, топая ногой. — Что вам надо? Денег? Вот, возьмите! И никогда больше не заговаривайте со мной.

Две красные искры зажглись на мгновение в тупых глазах женщины, но сейчас же погасли. Она мотнула головой и сгребла монеты с прилавка жирными пальцами. Ее товарка с завистью смотрела на нее.

— Не стоит, — вздохнул Адриан Синглтон. — Мне не хочется возвращаться. К чему? Я здесь совершенно счастлив.

— Вы мне напишите, если вам что-нибудь понадобится, обещаете? — спросил Дориан после паузы.

— Может быть.

— Итак, прощайте.

— Прощайте, — ответил молодой человек, поднимаясь по ступеням и вытирая свой запекшийся рот платком.

Дориан пошел к двери с выражением страдания на лице. В то время как он отодвигал занавеску, циничный смех сорвался с накрашенных губ женщины, взявшей деньги.

— Вот идет бесовская душа! — прошипела она хриплым голосом, икая.

— Убирайся к черту! — ответил он. — Не смей меня так называть.

Она щелкнула пальцами.

— А ты бы хотел, чтобы тебя называли Прекрасным Принцем, не так ли? — крикнула она ему вслед.

При ее словах дремавший матрос вскочил на ноги и дико посмотрел по сторонам. Звук захлопнувшейся двери донесся до его ушей. Он бросился вон, словно спасаясь от погони.

Дориан Грей быстро пошел вдоль набережной под моросившим дождем. Его встреча с Адрианом Синглтоном странно взволновала его, и он задумался над тем, действительно ли разрушение этой молодой жизни было его делом, как сказал ему Бэзиль Холлуорд с таким оскорбительным упреком. Он закусил губу, и на несколько секунд в глазах его появились печальное выражение. Однако, в конце концов, что ему было за дело до всего этого? Дни наши и без того коротки, чтобы еще брать на свои плечи ответственность за чужие грехи. Каждый человек живет своей собственной жизнью и платит за это сам. Жалко было только, что иногда приходилось расплачиваться за одну-единственную ошибку. И расплачиваться снова и снова. В своих расчетах с человеком судьба никогда не считает его долг погашенным.

По уверению психологов, бывают моменты, когда страсть к греху или к тому, что люди называют грехом, так овладевает человеком, что каждый фибр тела так же, как и каждая клетка мозга, движимы одним опасным инстинктом. В такие моменты люди теряют свободу воли. Они стремятся к ужасному концу, как автоматы. Они лишены выбора, сознание в них или умерло, или же живет, только чтобы усилить привлекательность бунта и сделать ярче соблазн непослушания. Ведь все прегрешения, о которых неустанно напоминают нам богословы, суть лишь непослушание. Когда этот гордый дух, предтеча зла, был изгнан с небес, он был изгнан именно за мятеж.

Бесчувственный ко всему, полностью углубленный в мысль о зле, с оскверненным рассудком и с жаждущей порока душой, Дориан Грей спешил вперед, ускоряя шаги; но в момент, когда он свернул в сторону, под темную арку, часто служившую ему для сокращение пути к тому притону с дурной славой, куда он и теперь направлялся, он вдруг почувствовал, что кто-то схватил его сзади и, прежде чем он успел подумать о защите, он оказался прижатым к стене, и чья-то грубая рука сжала ему горло.

Он стал отчаянно защищаться, и с невероятным трудом ему удалось разжать вцепившиеся в него пальцы. В ту же секунду он услышал звук взводимого курка и увидел блеск отполированного дула револьвера, направленного ему в голову, и силуэт приземистого, коренастого человека перед собою.

— Что вам надо? — прохрипел он.

— Стойте спокойно, — отвечал человек. — Если вы только тронетесь с места, я застрелю вас.

— Вы с ума сошли?.. Что я вам сделал?

— Вы погубили жизнь Сибиллы Вэн, — последовал ответ, — а Сибилла Вэн была моей сестрой. Она лишила себя жизни. Я это знаю. Вы виновны в ее смерти, и за это я поклялся убить вас. Много лет я вас разыскивал. У меня не было никаких описаний, никакого следа. Двое людей, которые могли указать вас, уже умерли. Я не знал о вас ничего, кроме ласкового имени, которым она вас называла. Сегодня случайно я услыхал его. Кайтесь в своих грехах: сейчас вы умрете.

Дориан Грей замер от страха.

— Я никогда не знал ее, — пробормотал он. — Я никогда о ней не слышал. Вы сошли с ума!

— Лучше бы вы каялись в своих грехах, потому что вы умрете сейчас, это так же верно, как то, что я — Джеймс Вэн.

Момент был ужасный. Дориан не знал, что сказать или сделать.

— На колени! — зарычал человек. — Даю вам одну минуту на молитву, не больше. Сегодня я на корабле отплываю в Индию, но раньше я должен расквитаться с вами. Одна минута, не больше!

У Дориана опустились руки. Парализованный ужасом, он не знал, что предпринять. Вдруг безумная надежда мелькнула у него в душе.

— Стойте! — закричал он. — Сколько времени прошло со смерти вашей сестры? Говорите скорее!

— Восемнадцать лет, — ответил человек. — Почему вы об этом спрашиваете? При чем тут годы?

— Восемнадцать лет! — рассмеялся Дориан Грей с ноткой торжества в голосе. — Восемнадцать лет! Подведите меня к фонарю и взгляните мне в лицо!

Джеймс Вэн поколебался с минуту, не понимая, в чем дело, затем схватил Дориана Грея и потащил его из-под арки.

Тусклого, колеблющегося от порывов ветра света было все-таки достаточно, чтобы показать Джеймсу его страшное заблуждение: лицо человека, которого он собирался убить, сияло цветущим отрочеством, незапятнанной чистотой юности. Ему с трудом можно было дать двадцать лет; он выглядел немного старше — а может, и вовсе не старше, чем сама Сибилла, когда они расстались так много лет тому назад. Было очевидно, что не этот человек разбил ее жизнь.

Джеймс выпустил свою жертву и отступил.

— Боже мой! Боже мой! — вскричал он. — И я готов был убить вас!

Дориан Грей глубоко вздохнул.

— Вы были на шаг от ужасного преступления, — проговорил он, сурово глядя на Джеймса. — Пусть это послужит вам уроком, человек не должен брать на себя отмщения, это дело Господа Бога.

— Простите меня, сэр, — прошептал Джеймс Вэн. — Я был введен в заблуждение. Случайное слово, услышанное мной в этом проклятом вертепе, навело меня на ложный след.

— Лучше бы вы вернулись домой и спрятали куда-нибудь этот револьвер, а то попадете с ним в беду, — сказал Дориан, повернувшись и медленно пошел дальше.

Джеймс Вэн в ужасе стоял на тротуаре. Он дрожал всем телом. Немного погодя темная тень, кравшаяся вдоль сырой стены, появилась в круге света и неслышными шагами подошла к нему. Он почувствовал на своем плече чью-то руку и, вздрогнув, огляделся вокруг. Это была одна из женщин, пивших за прилавком.

— Почему ты не убил его? — прошипела она, приближая к нему свое испитое лицо. — Я знала, что ты пошел за ним, когда выбежал от Дэли. Дурак! Ты должен был его убить. У него куча денег, и он дурной человек, настоящий дьявол.

— Он не тот человек, которого я ищу, — отвечал он. — А денег мне не надо. Мне нужна жизнь человека. Тому, которого я хочу убить, должно быть теперь около сорока лет. Этот же почти мальчик. Благодарю Бога, что я не пролил его крови.

Женщина язвительно засмеялась.

— Почти мальчик! — сказала она. — Да ведь уже почти восемнадцать лет прошло с тех пор, как Прекрасный Принц сделал меня тем, что я теперь.

— Ты лжешь! — крикнул Джеймс Вэн. Она подняла руку к небу.

— Как перед Богом, я говорю правду, — ответила она.

— Перед Богом?

— Отнимись у меня язык, если это не так. Он самый низкий из всех, кто сюда приходит. Говорят, что он продал себя дьяволу за красивое лицо. Я встретила его почти восемнадцать лет тому назад. С тех пор он мало изменился. Не то что я, — прибавила она, печально покачав головой.

— Ты клянешься в этом?

— Клянусь, — хриплым эхом сорвалось с ее плоских губ. — Но не выдавай меня, — молила она. — Я боюсь его. Дай мне деньжонок — за ночлег заплатить.

Он с ругательством отскочил от нее и ринулся в ту сторону, куда ушел Дориан Грей, но тот уже исчез. Когда Джеймс Вэн оглянулся, женщины тоже уже не было.

ГЛАВА XVII

Неделю спустя Дориан Грей сидел в оранжерее Селби-Роял, беседуя с хорошенькой герцогиней Монмут, которая находилась в числе его гостей вместе со своим мужем, усталого вида человеком лет шестидесяти. Было время чая, и нежный свет громадной лампы в кружевном абажуре, стоявшей на столе, освещал тонкий китайский фарфор и чеканное серебро сервиза, за которым председательствовала герцогиня. Ее белые руки красиво двигались среди чашек, а полные красные губы улыбались чему-то, что нашептывал ей Дориан. Лорд Генри полулежал в задрапированном шелковыми тканями плетеном кресле и смотрел на них. На диване персикового цвета сидела леди Нарборо, делая вид, что слушает рассказы герцога о последнем бразильском жуке, которого он прибавил к своей коллекции. Три молодых человека в изящных смокингах угощали печеньем дам. Гостей было двенадцать человек, и назавтра ждали еще.

— О чем вы там разговариваете? — спросил лорд Генри, нагибаясь к столу и ставя свою чашку. — Надеюсь, Дориан говорил вам о моем плане назвать все по-новому, Гледис? Это восхитительная идея.

— Но я вовсе не имею желания переменить имя, Гарри, — возразила герцогиня, глядя на него своими чудными глазами. — Я вполне довольна своим именем и уверена, что мистер Грей доволен своим.

— Дорогая моя Гледис, я ни за что на свете не изменил бы ни того, ни другого имени. Они оба совершенны. Я имел в виду главным образом цветы. Вчера я срезал орхидею для петлицы. Это был прелестный пятнистый цветок, привлекательный, как семь смертных грехов. В рассеянности я спросил садовника, как он называется. Он ответил, что это был прекрасный сорт «робинзонианы» или что-то ужасное в этом роде. Это печальная истина, но мы утратили способность давать вещам красивые имена. Имя — это все. Я никогда не спорю о поступках. Мое единственное возражение относится к словам. Вот почему я ненавижу реализм в литературе. Человек, назвавший лопату лопатой, должен бы быть обречен всю жизнь работать ею. Это единственное, на что он годен.

— В таком случае, как же мы должны называть вас, Гарри? — спросила герцогиня.

— Его имя — принц Парадокс, — сказал Дориан.

— Я без труда узнаю его! — воскликнула герцогиня.

— Я не хочу ничего об этом слышать, — засмеялся лорд Генри, опускаясь в кресло. — От ярлыка не убежишь! Я отказываюсь от титула.

— Короли не должны отрекаться, — прозвучало, как предостережение, из прекрасных уст.

— Вы хотите, чтобы я защищал свой трон?

— Да.

— Я предсказываю правду будущего.

— Я предпочитаю заблуждение настоящего, — отвечала она.

— Вы меня обезоруживаете, Гледис! — воскликнул лорд Генри, заражаясь ее игривым настроением.

— Я отнимаю ваш щит, Гарри, но оставляю вам копье.

— Я никогда не сражаюсь с Красотой, — проговорил он с галантным поклоном.

— Это ошибка, Гарри, поверьте мне. Вы слишком высоко цените Красоту!

— Как вы можете это говорить! Правда, я думаю, что лучше быть красивым, чем добродетельным. Но с другой стороны, я первый готов признать, что лучше быть добродетельным, чем некрасивым.

— Так, значит, уродство — один из семи смертных грехов! — воскликнула герцогиня. — При чем же тогда ваше сравнение с орхидеей?

— Уродство — одна из семи смертных добродетелей, Гледис. Вы, как добрый тори, не должны умалять их. Пиво, Библия и семь смертных добродетелей сделали Англию тем, чем она является.

— Вы, значит, не любите свою страну? — спросила она.

— Я живу в ней.

— Чтобы усерднее ее критиковать?

— А вы хотели бы, чтобы я согласился с мнением о ней Европы? — спросил он.

— Что же говорит о нас Европа?

— Что Тартюф эмигрировал в Англию и открыл там лавочку.

— Уж не ваше ли это открытие, Гарри?

— Уступаю его вам.

— Я им не могу воспользоваться. Оно слишком правдиво.

— Вам нечего бояться. Наши соотечественники никогда не узнают себя в портретах.

— Они практичны.

— Они скорее ловки, чем практичны. Когда они сводят свой баланс, они погашают глупость богатством, а пороки — лицемерием.

— И все-таки мы совершили великие дела.

— Нам их навязали, Гледис.

— Но мы с честью несли их бремя.

— Только до биржи. Герцогиня покачала головой.

— Я верю в расу, — заявила она.

— Она представляет из себя пережиток предприимчивости.

— Она еще может развиваться.

— Упадок ее меня больше привлекает.

— Что же вы скажете об искусстве? — спросила она.

— Оно — болезнь.

— А любовь?

— Иллюзия.

— А религия?

— Модная замена веры.

— Вы — скептик.

— Никогда! Скептицизм — начало веры.

— Что же вы такое?

— Определить, значит — ограничить.

— Дайте мне хоть нить.

— Нити обрываются совсем неожиданно. Вы бы заблудились в лабиринте.

— Вы меня путаете. Поговорим о чем-нибудь другом.

— Наш хозяин — превосходная тема для этого. Много лет назад он был прозван Прекрасным Принцем.

— Ах, не напоминайте мне об этом! — воскликнул Дориан Грей.

— Наш хозяин сегодня не отличается любезностью, — отвечала герцогиня краснея. — Кажется, он думает, что Монмут женился на мне исключительно из-за научных принципов, как на лучшей из всех представительниц современных бабочек.

— Но, надеюсь, он не будет втыкать в вас булавок? — Дориан рассмеялся.

— О, моя горничная уже это делает, мистер Грей, когда она мной недовольна.

— А из-за чего же она бывает вами недовольна, герцогиня?

— Из-за пустяков, мистер Грей, уверяю вас. Обычно из-за того, что я вхожу без десяти минут девять и говорю ей, что я должна быть одета к половине девятого.

— Как это неблагоразумно с ее стороны! Вам бы следовало рассчитать ее.

— Я не смею, мистер Грей. Ведь она придумывает для меня шляпки. Помните мою шляпку на garden party у леди Гильстон? Вы не помните, но вы очень милы, делая вид, что помните. Ну, так она сделала эту шляпу из ничего. Все хорошие шляпы делаются из ничего.

— Как и все хорошие репутации, Гледис, — вставил лорд Генри. — Каждый действительно достойный поступок порождает врага. Надо быть посредственностью, чтобы заслужить популярность.

— Только не у женщин! — возразила герцогиня, покачав головою. — А женщины правят миром. Уверяю вас, что мы не выносим посредственностей. Мы, женщины, как сказал кто-то, любим ушами, точно так же как вы, мужчины, любите глазами... Если только вы вообще когда-нибудь любите.

— Мне кажется, что мы никогда не делаем ничего другого! — прошептал Дориан.

— А, так, значит, вы никогда не можете по-настоящему любить, мистер Грей, — отвечала герцогиня с деланной грустью.

— Дорогая моя Гледис! Как можно так говорить! — воскликнул лорд Генри. — Нежное чувство живет повторениями, а повторение превращает его в искусство. Кроме того, каждый раз кажется, что любишь впервые. Различие объектов не нарушает единства страсти. Оно только обостряет ее. Самое великое благо жизни есть полнота мгновения, и тайна жизни заключается в том, чтобы как можно чаще переживать эту полноту и исчерпывать ее.

— Даже тогда, когда это приводит к страданию, Гарри? — спросила герцогиня после паузы.

— Особенно, когда это приводит к страданию, — отвечал лорд Генри.

Герцогиня обернулась и посмотрела на Дориана Грея как-то странно.

— Что вы на это скажете, мистер Грей? — осведомилась она.

Дориан помолчал с минуту, потом тряхнул головой и рассмеялся.

— Я всегда соглашаюсь с Гарри, герцогиня.

— Даже когда он не прав?

— Гарри никогда не бывает не прав.

— И его философия делает вас счастливым?

— Я никогда не искал счастья. Кто жаждет счастья? Я искал наслаждения.

— И находили его, мистер Грей?

— Часто. Слишком часто! Герцогиня вздохнула.

— А я ищу покоя, — проговорила она. — И если я не пойду сейчас переодеваться, я буду лишена его на сегодня.

— Позвольте мне срезать вам несколько орхидей, герцогиня! — И Дориан, встав, направился в другой конец оранжереи.

— Вы очень уж с ним кокетничаете, — сказал лорд Генри своей кузине. — Вам бы следовало быть осторожнее: он слишком обаятелен.

— Если бы он не был обаятелен, то не было бы и борьбы.

— Значит, эллин идет на эллина?

— Я на стороне троянцев. Они сражались за женщину.

— Они потерпели поражение.

— Есть вещи более страшные, чем плен, — ответила герцогиня.

— Вы скачете, бросив поводья.

— Скачка пробуждает жизнь, — был ответ.

— Я запишу это сегодня в своем дневнике.

— Что?

— Что обжегшийся мотылек стремится к огню.

— Я даже не опалена. Мои крылья не тронуты.

— Вы пользуетесь ими для всего, но только не для того, чтобы улететь.

— Смелость перешла от мужчин к женщинам. Для нас это новое переживание.

— У вас есть соперник.

— Кто?

Он засмеялся.

— Леди Нарборо, — шепнул он. — Она его положительно обожает.

— Вы будите мои опасение. Обращение к древности для нас, романтиков, опасно.

— Романтиков! Вы — во всеоружии научных методов.

— Мужчины нас воспитали.

— Но не объяснили вас.

— Определите наши основные черты как пола, — бросила она вызов.

— Сфинксы без загадки.

Герцогиня, улыбаясь, посмотрела на него.

— Как долго не возвращается мистер Грей! — сказала она. — Пойдемте поможем ему. Я ему еще не сказала какого цвета мое платье.

— Вы должны подобрать платье к его орхидеям, Гледис.

— Это было бы преждевременной сдачей.

— Романтики всегда начинают с конца.

— Я должна удержать за собой возможность отступления.

— По примеру парфян?

— Парфяне нашли спасение в пустыне. Я бы не могла этого сделать.

— Женщинам не всегда предоставляется выбор, — ответил лорд Генри; но едва он успел закончить фразу, как из дальнего конца оранжереи донесся заглушенный стон, сопровождаемый глухим звуком падение тяжелого тела. Все вскочили. Герцогиня в ужасе застыла на месте. И лорд Генри в страхе ринулся между сплетавшимися ветвями пальм к Дориану Грею, лежавшему лицом вниз на каменном полу в глубоком обмороке.

Его тотчас же перенесли в голубую гостиную и положили на диван.

Через несколько минут он пришел в себя и удивленным взглядом обвел комнату.

— Что случилось? — спросил он. — А, вспоминаю. В безопасности ли я здесь, Гарри? — Он вдруг весь задрожал.

— Дорогой мой Дориан, — ответил лорд Генри, — вы просто лишились чувств. Вот и все! Вы, вероятно, переутомились. Вам бы не следовало спускаться к обеду. Я заменю вас.

— Нет, я пойду, — сказал Дориан, вскакивая на ноги. — Я пойду с вами в столовую. Я не хочу оставаться один.

И он ушел в свою комнату переодеваться. За столом он был необыкновенно весел и беспечен, но временами вздрагивал от ужаса, вспоминая бледное, как платок, лицо Джеймса Вэна, прижавшегося к стеклу оранжереи и наблюдавшего за ним.

ГЛАВА XVIII

На другой день Дориан не выходил из дому и большую часть времени провел в своей комнате, изнемогая от дикого страха смерти, хотя к жизни он уже был равнодушен. Сознание, что его травят, заманивают в сети, выслеживают, начинало угнетать его. Стоило занавесям колыхнуться от ветра, как он уже вздрагивал. Сухие листья, гонимые ветром и ударявшиеся в свинцовые переплеты окон, говорили ему о его собственных утраченных решениях и вызывали безумные сожаления. Закрывая глаза, он снова видел лицо матроса, смотревшего на него через запотевшее стекло, и ужас, казалось, с новой силой сжимал его сердце.

Но, может быть, это лишь его воображение вызвало призрак мести из глубины ночи и окружило его отталкивающими тенями возмездия? Действительность — это хаос, но в воображении есть всегда что-то беспощадно логичное. И воображение вызвало в нем тревогу совести за совершенные преступления и заставило увидеть грозный призрак расплаты за каждое из них. В обычном мире фактов зло не наказывается — так же как и добро не вознаграждается. Успех сопутствует сильному, неудача преследует слабого. Вот и все.

Да и если бы кто-нибудь чужой бродил вокруг дома, он был бы замечен прислугой или сторожами. Если бы трава оказалась примятой, садовники бы доложили об этом. Да, это просто была фантазия. Не вернулся же брат Сибиллы Вэн, чтобы убить его: он отплыл на своем корабле и в какую-нибудь бурную ночь очутится на дне моря. Без сомнения, Дориану нечего было бояться Джеймса Вэна. Ведь этот человек не знал, не мог знать, кто он такой. Маска юности спасла Прекрасного Принца.

И все-таки, даже если это и была только иллюзия, как страшно было подумать, что совесть могла вызвать такие ужасные фантомы, облечь их в видимую форму и заставить их двигаться перед человеком! Какой мукой стала бы жизнь Дориана, если бы днем и ночью тени его преступлений стали бы появляться из темных углов, издеваясь над ним, нашептывать ему на ухо во время пира, ледяной рукой будить его ночью от сна?! При одной этой мысли Дориан бледнел от ужаса, и ему становилось холодно. О, в какой дикий час исступления убил он своего друга! Как ужасно само воспоминание об этой сцене! Она снова стояла у него перед глазами. Каждая безобразная подробность воскресала в памяти и казалась еще ужаснее. Из мрачного подземелья Времени вставала багровая тень его преступления...

Войдя в шесть часов в комнату к Дориану, лорд Генри застал его в горьких слезах. Дориан плакал, как человек, у которого сердце разрывается от горя.

Только на третий день решился Дориан выйти из дому. В ясном, пахнувшем сосной воздухе зимнего утра было что-то, что возвратило ему бодрость и жизнерадостность. Но не только это вызвало перемену в его настроении. Его собственная душа возмутилась против чрезмерности страданий, нарушавших совершенство ее равновесия. Так всегда бывает с утонченными натурами. Их сильные страсти должны найти себе выход или заглохнуть. Они или порабощают человека, или сами умирают. Мелкие горести и мелкие привязанности живучи. Великая же любовь и великие страдания разрушают себя своей полнотой. Кроме того, Дориан убедил себя, что он — жертва объятого ужасом воображения, и теперь оглядывался на свои страхи с некоторым сожалением и даже презрением.

После завтрака он в течение часа гулял с герцогиней по саду, а затем поехал через парк, чтобы присоединиться к охотникам.

Хрупкий иней, точно соль, лежал на траве. Небо напоминало опрокинутую чашу из голубого металла. Тонкая пленка льда окаймляла ровное, поросшее тростниками озеро.

На опушке соснового леса Дориан увидел сэра Джеффри Клоустона, брата герцогини, выбрасывавшего два пустых патрона из своего ружья. Дориан выпрыгнул из экипажа и, приказав груму отвести лошадь домой, направился к своему гостю через заросли сухого папоротника и колючего кустарника.

— Охота была удачной, Джеффри? — спросил он.

— Не очень, Дориан. Вероятно, большая часть птиц улетели в поле. Надеюсь, что после завтрака охота пойдет удачнее, когда мы перейдем на другое место.

Дориан пошел рядом с ним. Резкий ароматный воздух, коричневые и красные огоньки, мелькавшие по лесу, хриплые крики загонщиков, раздававшиеся время от времени, и следовавший за ними острый треск ружей пленяли Дориана и преисполняли его восхитительным чувством свободы. Он весь отдался чувству беззаботного счастья и беспечной радости.

Вдруг из-за громадного стога сена, ярдах в двадцати перед ними, выскочил заяц с поднятыми, черными на концах, ушами и длинными задними лапками, которые он на бегу закидывал вперед. Заяц стрелой полетел в чащу ольховника. Сэр Джеффри приложил ружье к плечу, но в грациозных движениях животного было что-то, очаровавшее Дориана Грея, и он вдруг воскликнул:

— Не убивайте его, Джеффри... Пусть себе живет!

— Что за глупости, Дориан! — засмеялся его спутник, и в тот момент, когда заяц достиг рощи, он выстрелил. Раздался двойной крик: ужасный крик раненого зайца и еще более страшный предсмертный крик человека.

— Боже милостивый! Я попал в загонщика! — воскликнул сэр Джеффри. — Что это за осел, который полез под выстрелы! Прекратите там стрельбу, — закричал он во весь голос, — ранен человек!

Прибежал главный егерь с хлыстом в руке.

— Где, сэр? Где он? — кричал он.

В ту же минуту стрельба прекратилась по всей линии.

— Там, — ответил сэр Джеффри, направляясь к чаще. — И чего это вы пускаете своих людей вперед? Испорчена теперь охота на весь день.

Дориан наблюдал, как они углубились в ольховую рощу, раздвигая ветви. Через несколько минут они снова показались и вынесли на открытое место тело человека. Дориан в ужасе отвернулся. Ему казалось, что несчастье ходит за ним следом. Он слышал, как сэр Джеффри спрашивал, действительно ли человек умер, и утвердительный ответ егеря. Вдруг ему показалось, что лес наполнился людьми. Послышался топот множества ног и глухой гул голосов. Большой фазан с медно-коричневой грудью пролетел, продираясь сквозь ветви.

Спустя несколько минут, показавшихся Дориану в его неподвижности бесконечными часами боли, он почувствовал на своем плече чью-то руку. Он вздрогнул и обернулся.

— Дориан, — сказал лорд Генри, — лучше я скажу им, чтобы они сегодня охоту прекратили. Продолжать ее как-то неудобно.

— Я бы желал, чтобы она прекратилась навсегда, Гарри, — горько ответил Дориан. — Это — жестокая и отвратительная забава. А что этот человек?..

Он не мог договорить фразу.

— Боюсь, что так, — отвечал лорд Генри. — Весь заряд попал ему в грудь. Он, вероятно, умер почти мгновенно. Пойдемте домой!

Они шли рядом к главной аллее и молчали. Наконец Дориан поднял глаза на лорда Генри и сказал с тяжелым вздохом:

— Это дурное предзнаменование, Гарри, очень дурное предзнаменование.

— Что именно? — спросил лорд Генри. — Ах, этот случай. Друг мой, ему уж не помочь. Этот человек сам виноват: кто же становился под выстрелы? Кроме того, мы-то тут уж точно ни при чем. Для Джеффри это изрядная неприятность, стрелять по загонщикам не годится. Люди могут подумать, что он вообще плохо стреляет, а Джеффри, напротив, стреляет хорошо и очень метко. Впрочем, не будем больше говорить об этом.

Дориан покачал головой.

— Это дурное предзнаменование, Гарри. Я чувствую, что что-нибудь ужасное случится с кем-нибудь из нас. Может быть, со мною, — прибавил он, закрывая глаза рукою жестом страдания.

Лорд Генри засмеялся.

— Единственная ужасная вещь на свете — это тоска, Дориан. Это единственное преступление, за которое нет прощения. Но мы, по-видимому, от него застрахованы, если только эти господа не вздумают обсуждать происшествие за обедом. Надо будет им сказать, что на эту тему наложено табу. Что же до предзнаменований, то их вообще не существует. Судьба не посылает нам вестников. Она для этого слишком мудра или слишком жестока. Кроме того, ну что с вами может случиться, Дориан? У вас есть все, чего только может пожелать человек. Нет человека, который бы с восторгом не поменялся с вами участью.

— Нет человека, с которым бы я не поменялся, Гарри. Не смейтесь так, я говорю вам правду. Злополучный крестьянин, который только что умер, в лучшем положении, чем я. Я не боюсь смерти. Меня страшит лишь приближение смерти. Ее чудовищные крылья будто уже веют вокруг меня в свинцовом воздухе. Боже мой! Вы не видите человека, там за деревьями... он смотрит на меня... он ждет меня!

Лорд Генри посмотрел туда, куда указывала дрожащая рука в перчатке.

— Да, — проговорил он улыбаясь. — Я вижу ожидающего вас садовника. Вероятно, он хочет спросить, какие цветы срезать сегодня к столу. Вы до нелепости нервны, мой милый! Вам следует показаться моему доктору, когда мы вернемся в город.

Дориан с облегчением вздохнул, узнав в подходившем садовника. Последний приподнял шляпу, с некоторым колебанием взглянул на лорда Генри, затем вынул письмо и протянул его своему господину.

— Ее светлость приказала мне подождать ответа, — прошептал он.

Дориан положил письмо в карман.

— Скажите ее светлости, что я иду домой, — холодно проговорил он. Садовник повернулся и быстро направился к дому.

— Как женщины любят делать опасные вещи! — засмеялся лорд Генри. — Это одно из качеств, которым я особенно восхищаюсь. Женщина готова флиртовать с кем угодно до тех пор, пока другие на нее смотрят.

— Как вы любите говорить опасные вещи, Гарри! В этом случае вы ошибаетесь. Мне очень нравится герцогиня, но я не люблю ее.

— А герцогиня очень вас любит, но вы ей не очень нравитесь, так что вы в равных условиях.

— Вы сплетничаете, Гарри, а для сплетен не требуется оснований.

— Основанием всякой сплетни является вера в безнравственность, — сказал лорд Генри, закуривая папиросу.

— Ради эпиграммы, Гарри, вы готовы принести в жертву кого угодно.

— Мир идет на алтарь по своему собственному желанию, — последовал ответ.

— Я бы хотел полюбить! — воскликнул Дориан Грей с глубокой ноткой пафоса в голосе. — Но я, кажется, потерял эту способность и позабыл о желаниях. Я слишком сосредоточился на самом себе. Моя собственная личность стала мне в тягость. Мне хочется убежать, уйти, забыться. С моей стороны было глупостью приезжать сюда. Пожалуй, я пошлю телеграмму Гарвею, чтобы он приготовил яхту. На яхте чувствуешь себя в безопасности.

— В безопасности от чего, Дориан? Вы очень беспокоитесь. Почему не сказать мне, в чем дело? Вы знаете, что я бы помог вам.

— Я не могу открыться вам, Гарри, — печально ответил Дориан, — могу только сказать, что это все моя фантазия. Этот несчастный случай расстроил меня. У меня скверное предчувствие, что что-нибудь подобное может случиться и со мной.

— Какие глупости!

— Надеюсь, что это глупости, но не могу побороть предчувствие. А, вот и герцогиня. Словно Артемида в современном костюме. Видите, мы вернулись, герцогиня.

— Я обо всем слышала, мистер Грей, — отвечала она. — Бедный Джеффри ужасно расстроен. И, кажется, вы просили его не убивать зайца? Как это странно!

— Да, это было очень странно. Не знаю, что заставило меня остановить его. Просто каприз, должно быть. Заяц казался такими милыми. Но мне жаль, что вам рассказали об этом случае. Это неприятная тема.

— Это досадная тема, — вмешался лорд Генри. — Она не имеет никакой психологической ценности. Вот если бы Джеффри нарочно его убил, это было бы интересно! Я бы хотел познакомиться с кем-нибудь, кто совершил настоящее убийство.

— Как ужасно с вашей стороны, Гарри! — закричала герцогиня. — Не правда ли, мистер Грей? Гарри, мистеру Грею опять дурно, он сейчас лишится чувств!

Дориан сделал над собой усилие, выпрямился и улыбнулся.

— Это ничего, герцогиня, — прошептал он, — мои нервы ужасно расшатаны. Вот и все... Пожалуй, я слишком много гулял утром. Я не слыхал, что сказал Гарри. Что-нибудь очень дурное? Вы должны мне это рассказать как-нибудь в другой раз, теперь же мне, кажется, следует прилечь. Вы меня извините, не правда ли?

Они подошли к широким ступеням, ведшим от оранжереи на террасу. Как только стеклянная дверь закрылась за Дорианом, лорд Генри обернулся и, слегка прищурившись, взглянул на герцогиню.

— Очень вы влюблены в него? — спросил он. Несколько мгновений она не отвечала и смотрела на расстилавшийся перед нею пейзаж.

— Я сама хотела бы это знать, — выговорила она наконец. Он покачал головой.

— Знание оказалось бы роковым. Именно неизвестность и пленяет. В тумане все представляется особенным.

— В тумане можно сбиться с пути.

— Все дороги сходятся в одном пункте, дорогая моя Гледис.

— В каком?

— В разочаровании.

— Оно было дебютом моей жизни, — сказала герцогиня со вздохом.

— Оно явилось к вам в герцогской короне.

— Мне уже надоели земляничные листья.

— Они вам идут.

— Только на людях.

— Вы бы не могли обойтись без них, — заметил лорд Генри.

— Я и не расстанусь ни с одним лепестком.

— Монмут имеет уши.

— Старость туга на ухо.

— Разве он никогда не ревновал?

— Я бы хотела, чтобы он ревновал.

Лорд Генри осмотрелся по сторонам, как будто искал что-то.

— Что вы ищите? — поинтересовалась герцогиня.

— Шарик от вашей рапиры, — отвечал он. — Вы его обронили.

Она засмеялась.

— Маска еще на мне.

— Она делает ваши глаза еще прелестнее, — возразил он. Она снова засмеялась. Зубы ее блеснули, как белые зерна на пурпурном плоде.

Наверху, в своей комнате, Дориан Грей лежал на диване; каждый фибр его тела дрожал от ужаса. Жизнь вдруг сделалась для него отвратительным, непосильным бременем. Трагическая смерть несчастного загонщика, убитого в роще, как дикое животное, казалось Дориану, предрекает его собственную смерть. Циническая шутка лорда Генри почти заставила его лишиться чувств.

В пять часов Дориан позвонил слуге и приказал ему уложить вещи к вечернему экспрессу в город и заказал экипаж к половине девятого. Он твердо решил не проводить больше ночи в Селби. Это было зловещее место. Смерть являлась здесь в лучах солнца. Трава в лесу была запятнана кровью.

Затем Дориан написал записку лорду Генри, извещая, что он уезжает посоветоваться с доктором и просит занять гостей во время его отсутствия. Когда он вкладывал записку в конверт, в дверь постучали, и лакей доложил ему, что главный егерь желает его видеть. Дориан нахмурился и закусил губу.

— Позовите его сюда, — пробормотал он после некоторого колебания.

Лишь только егерь вошел, Дориан вытащил из ящика свою чековую книжку и раскрыл ее перед собой.

— Вы, должно быть, пришли по поводу несчастного утреннего происшествия, Торнтон! — сказал он, берясь за перо.

— Да, сэр, — ответил егерь.

— Несчастный был женат? У него есть семья? — с досадой спросил Дориан. — Если да, то я бы не хотел оставить их в нужде и пошлю им сумму, какую вы только найдете необходимой.

— Мы не знаем, кто он такой, сэр. По этому-то я и взял на себя смелость прийти к вам.

— Не знаете, кто он? — небрежно проговорил Дориан. — Что вы хотите сказать? Разве он не был одним из ваших подчиненных?

— Нет, сэр. Я никогда прежде его не видел. Он похож на матроса, сэр.

Перо выпало из рук Дориана, и он почувствовал, что сердце его вдруг остановилось.

— Матрос? — вскричал он. — Вы говорите, матрос?

— Да, сэр. Он выглядит так, точно был матросом: татуировки на обеих руках и тому подобное.

— Было при нем что-нибудь найдено? — спросил Дориан, наклоняясь вперед и глядя на егеря остановившимися глазами. — Что-нибудь, что бы указывало на его имя?

— Немного денег, сэр, совсем мало, и шестизарядный револьвер, на имя же ничего не указывает. Человек приличного вида, но грубоватый. Мы думаем, что матрос.

Дориан вскочил на ноги. Ужасная надежда вдруг вспыхнула в нем. Он горячо за нее ухватился.

— Где тело? — воскликнул он. — Скорее! Я должен его видеть!

— Оно в пустой конюшне на ферме, сэр. Люди не любят держать в доме покойников. Они говорят, что мертвое тело приносит беду.

— На ферме! Сейчас же идите туда и ждите меня. Скажите одному из грумов, чтобы оседлал мне лошадь. Или нет... Не надо... Я сам пойду в конюшню. Это будет скорее.

Меньше чем через четверть часа Дориан Грей галопом мчался по длинной аллее. Деревья, казалось, проносились мимо него в призрачной процессии, а пугливые тени перебегали дорогу. Один раз лошадь внезапно свернула в сторону возле белого столба ворот и чуть не сбросила его. Дориан стегнул ее по шее хлыстом, и она понеслась, рассекая пыльный воздух, как стрела. Камни летели из-под ее копыт.

Наконец он доскакал до фермы. Двое людей бродили по двору. Дориан спрыгнул с седла и бросил поводья одному из них. В самой дальней конюшне светился огонь, что-то подсказало Дориану, что тело находится именно там, и он поспешно направился к двери и положил руку на задвижку.

Но тут он на минуту остановился, чувствуя, что стоит на краю рокового открытия, которое или обезопасит, или испортит его существование. Он распахнул дверь и вошел.

На кучке мешков, в дальнем углу, лежал мертвый человек в грубой рубашке и синих штанах. Пестрый платок закрывал ему лицо. Сальная свеча, воткнутая в бутылку, горела рядом.

Дориан Грей вздрогнул. Он чувствовал, что своей рукой не сможет снять платок, и позвал одного из работников фермы.

— Откройте ему лицо. Я хочу его видеть, — приказал он, опираясь на дверной косяк.

Когда сняли платок, Дориан подошел. Крик радости сорвался с его губ. Человек, убитый в роще, был Джеймс Вэн!

Несколько минут Дориан стоял и смотрел на мертвеца. Когда он потом ехал домой, в глазах его блестели слезы — он знал, что теперь он был в безопасности.

ГЛАВА XIX

— Незачем говорить, что вы хотите исправиться, Дориан, — произнес лорд Генри, погружая свои белые пальцы в чашу из красной бронзы с розовой водой. — Вы и так совершенны. Пожалуйста, не меняйтесь.

Дориан покачал головой.

— Нет, Гарри, я сделал слишком много скверного в моей жизни. Но теперь я решил не грешить больше. Вчера я начал творить добрые дела.

— Где же вы вчера были?

— В деревне, Гарри. Я поехал туда один и остановился в маленькой харчевне.

— Дорогой мой мальчик, — лорд Генри улыбался, — в деревне не мудрено быть хорошим. Там нет искушений. Вот почему люди, не живущие в городе, всегда так мало цивилизованы. Ведь, как вы знаете, существуют всего два способа стать цивилизованным. Один заключается в культуре, другой — в разврате. Деревенские жители не имеют случая встретиться ни с тем, ни с другим, а потому они и закоснели в добродетели.

— Культура и разврат, — прошептал Дориан Грей, — я знал и то и другое. Теперь мне страшно думать, что они всегда идут рука об руку. У меня появился новый идеал, Гарри. Я изменюсь. Мне кажется, я уже изменился.

— Вы все еще не сказали мне, в чем заключалось ваше доброе дело. Вы даже, кажется, говорили, что совершили их не одно, а несколько? — спросил его собеседник, накладывая на свою тарелку маленькую пирамидку очищенной клубники и обсыпая ее из сетчатой, похожей на раковину, ложки сахаром.

— Вам я скажу, Гарри. Это не такая история, которую бы я мог рассказать всякому. Я пощадил человека. Это звучит странно. Но вы знаете, что я хочу сказать. Она прелестна и удивительно похожа на Сибиллу Вэн. Вероятно, это-то и привлекло меня к ней сначала. Вы помните Сибиллу, не правда ли? Как это было уже давно! Так вот, Гетти, конечно, не принадлежит к нашему классу. Она простая деревенская девушка. Но я действительно полюбил ее. Я совершенно уверен, что полюбил ее. В течение всего чудного мая, который у нас стоял, я ездил туда и виделся с ней два или три раза в неделю. Вчера она встретила меня в маленьком фруктовом саду. Цветы яблони падали на ее волосы, а она смеялась. Мы должны были сегодня на заре уехать вместе. И вдруг я решил оставить ее такой же чистой, какой я ее нашел.

— Я думаю, что новизна ощущений доставила вам дрожь истинного удовольствия, Дориан, — прервал лорд Генри. — Но я могу за вас окончить вашу идиллию. Вы дали ей хороший совет и разбили ее сердце. Это было начало вашего переворота.

— Гарри, вы ужасны! Вы не должны говорить таких гадких вещей. Сердце Гетти вовсе не разбито. Конечно, она плакала и все такое. Но на ней нет позора. Она может, как Пердита, жить в своем саду среди мяты и златоцвета.

— И оплакивать неверного Флоризеля[12], — смеясь закончил лорд Генри, откидываясь на спинку стула. — Милый мой Дориан, у вас иногда бывают такие забавные ребяческие фантазии. Неужели вы думаете, что эта девушка теперь может удовлетвориться любовью человека из своего круга? Полагаю, что ее выдадут замуж за какого-нибудь грубого извозчика или благодушного пахаря. А то, что она вас встретила и полюбила, научит ее презирать своего мужа, и она будет дурно к нему относиться. С моральной точки зрения, я в самом деле невысокого мнение о вашем великом отречении. Даже для начала это слабо. Кроме того, почему вы думаете, что Гетти не плавает в настоящий момент в каком-нибудь мельничном пруду среди белых лилий, как Офелия?

— Я не могу этого выносить, Гарри! Вы над всем издеваетесь, а потом придумываете самые ужасные трагедии. Теперь мне жаль, что я вам все рассказал. Мне все равно, что вы там говорите; я знаю, что был прав, поступая так. Бедняжка Гетти! Когда я верхом проезжал мимо фермы сегодня утром, я видел в окне ее бледное, подобное цветку жасмина, личико. Не будем больше говорить об этом, и не пытайтесь убедить меня, что первое доброе дело, которое я сделал за многие годы, первое маленькое самопожертвование, мною испытанное, на самом деле оказывается грехом. Я хочу стать лучше. Я уже делаюсь лучше... Расскажите мне что-нибудь о себе. Что слышно в городе? Я уже несколько дней не был в клубе.

— Здесь все еще обсуждают исчезновение бедного Бэзиля.

— Я думал, что это уже успело надоесть, — сказал Дориан, наливая себе вина и слегка хмуря брови.

— Голубчик, да ведь об этом говорят всего только шесть недель, а английская публика не в силах делать более одного умственного усилия в три месяца для приискания темы разговора. Однако же в последнее время им повезло: мой развод и самоубийство Алана Кэмпбела. А теперь еще и таинственное исчезновение знаменитого художника. Сыскное отделение все еще настаивает на том, что человек в сером пальто, покинувший вокзал Виктории с поездом в двенадцать часов ночи седьмого ноября, был несчастный Бэзиль, а французская полиция заявляет, что Бэзиль вовсе не приезжал в Париж. Пожалуй, недели через две мы услышим, что его видели в Сан-Франциско. Уж такая это странная вещь, что все исчезнувшие люди оказываются в Сан-Франциско. Вероятно, это чудесный город, обладающий всеми прелестями другого мира.

— А по-вашему, что случилось с Бэзилем? — спросил Дориан, поднося стакан бургундского к свету и сам удивляясь спокойствию, с которым говорил об этом.

— Не имею ни малейшего представления. Если Бэзилю вздумалось играть в прятки, так уж не мое дело вмешиваться. Если же он умер, то я не хочу о нем вспоминать. Смерть — единственная вещь, приводящая меня в ужас. Я ненавижу ее.

— Почему? — усталым голосом спросил Дориан.

— Потому, — ответил лорд Генри, водя перед носом флаконом с нюхательной солью, — что все можно пережить в наши дни, кроме нее. Смерть и пошлость — два явления XIX века, которым еще не найдено объяснение... Пойдем пить кофе в зал, Дориан. Вы должны поиграть мне Шопена. Человек, с которым убежала моя жена, чудесно играл Шопена. Бедняжка Виктория! Я был к ней очень привязан. Дом без нее словно опустел. Конечно, семейная жизнь — это только привычка, скверная привычка. Но человек всегда жалеет о потере даже самых скверных своих привычек. Может быть, о них-то больше всего и жалеют. Это очень существенная часть нашего «я».

Дориан ничего не ответил, но, встав, перешел в соседнюю комнату, сел к роялю, и пальцы его забегали по клавишам. Когда был подан кофе, Дориан остановился и, посмотрев на лорда Генри, спросил:

— Гарри, не приходило ли вам в голову, что Бэзиль был убит?

Лорд Генри зевнул.

— Бэзиль не имел врагов и всегда носил дешевые часы. Из-за чего бы его убили? Он был недостаточно умен, чтобы иметь врагов. Правда, у него был удивительный талант к живописи. Но можно рисовать, как Веласкес, и все-таки быть невозможно скучным. Бэзиль же, право, был довольно скучен. Он только раз заинтересовал меня, уже много лет назад, когда рассказал мне, что безумно вас обожает и что вы были вдохновляющим стимулом в его искусстве.

— Я очень любил Бэзиля, — сказал Дориан с ноткой печали в голосе. — Но не говорят ли в городе, что он был убит?

— О да, некоторые газеты говорят. Но это маловероятно. Я знаю, в Париже есть ужасные притоны, но Бэзиль ведь не такой был человек, чтобы их посещать. Он не был любопытен. Это был его главный недостаток.

— Что бы вы сказали, мой милый, если б я признался вам, что это я убил Бэзиля? — сказал Дориан. И, произнося эти слова, он внимательно следил за выражением лица лорда Генри.

— Я сказал бы, мой друг, что вы позируете в роли, которая к вам совершенно не подходит. Всякое преступление — пошло, точно так же как всякая пошлость есть преступление. В вас нет задатков убийцы, Дориан. Мне не хочется задевать вашего самолюбия, говоря это, но уверяю вас, что это так. Преступление свойственно лишь низшим классам. И я их за это ничуть не виню. Мне кажется, что для них преступление то же самое, что для нас искусство — просто-напросто средство испытать необычайные ощущения.

— Средство испытать необычайные ощущения? Так вы думаете, что человек, совершивший убийство, в состоянии совершить вторично то же преступление? Полноте, Гарри.

— О, удовольствие можно находить во всем, что входит в привычку, — воскликнул, смеясь, лорд Генри. — Это одна из важнейших тайн жизни. Но мне все-таки кажется, что убийство всегда заблуждение. Никогда не надо делать того, о чем нельзя рассказывать после обеда. Но забудем о Бэзиле.

Мне очень хотелось бы поверить в то, что он кончил так романтично, как вы предполагаете; но не могу в это поверить. По всей вероятности, он просто-напросто упал с омнибуса в Сену, а кондуктор замял историю. Да, по-моему, он так и кончил. Я себе представляю его лежащим на спине под этими мутно-зелеными волнами, с тяжелыми баржами, проплывающими над ним, и длинными водорослями, застрявшими в его волосах. Знаете что, мне кажется, он уже больше ничего порядочного не мог бы написать. За последние десять лет его работы стали значительно слабее.

Дориан вздохнул, а лорд Генри пересек комнату и начал гладить редкого яванского попугая, большую серую птицу с розовым гребешком и хвостом, балансировавшую на бамбуковой жердочке. Как только его тонкие пальцы коснулись птицы, она опустила белую пену сморщенных век на черные стеклянные глаза и начала равномерно качаться взад и вперед.

— Да, — продолжал лорд Генри, оборачиваясь и доставая из кармана платок, — его живопись стала совсем слабой. Как будто он что-то потерял. Он потерял идеал. Когда вы с ним перестали быть друзьями, он перестал быть великим художником. Отчего вы разошлись? Должно быть, он страшно надоедал вам. Если так, то он вам этого никогда не простил. Это обычай всех надоедливых людей. Кстати, куда девался тот удивительный портрет, который он с вас написал? Кажется, я никогда не видел его с тех пор, как он закончен. Ах да! Помню, вы рассказывали мне много лет назад, что вы его послали в Селби и что его не то затеряли, не то украли по дороге. Вы его не отыскали? Как жаль! Это был настоящий шедевр. Помню, я хотел его купить. Как жаль, что я не купил его. Это была одна из лучших работ Бэзиля. После того его творчество было все время какой-то странной смесью плохой живописи и добрых намерений, которая всегда дает человеку право называться типичным английским художником. Вы не объявляли о пропаже? Вы должны были это сделать.

— Я забыл, — сказал Дориан. — Должно быть, забыл. Но я никогда не любил этот портрет. Теперь я жалею, что позировал для него. Одно воспоминание о нем ужасно. Зачем вы о нем говорите? Он всегда напоминал мне эти странные строки из какой-то пьесы — кажется из «Гамлета»... Постойте, как же это?..

Словно образ печали,

Бездушный тот лик.

Да, именно такое впечатление он на меня производил. Лорд Генри засмеялся.

— Если человек относится к жизни как художник, то ум заменяет душу, — ответил он, садясь в кресло.

Дориан Грей покачал головой и взял несколько мягких аккордов на рояле.

— Словно образ печали, — повторял он, — бездушный тот лик.

Лорд Генри откинулся в кресле и посмотрел на него из-под опущенных век.

— Кстати, Дориан, — сказал он после паузы, — какая польза человеку в том, если он завоюет весь мир и — как это говорят? — потеряет душу?

Музыка оборвалась, и Дориан Грей вздрогнул, глядя в упор на своего друга.

— Почему вы меня об этом спрашиваете, Гарри?

— Милый мой, — сказал лорд Генри, поднимая от удивления брови, — я спросил вас потому, что думал, что вы можете дать мне на это ответ. Вот и все. Я проходил через парк в прошлое воскресенье, и недалеко от Мраморной Арки стояла маленькая кучка плохо одетых людей, слушавших какого-то пошлого уличного проповедника. Когда я проходил мимо, я слышал, как проповедник прокричал этот вопрос своим слушателям. Мне это показалось очень драматичным. Лондон изобилует подобного рода любопытными сценками. Вообразите: дождливый воскресный день, грязный христианин в непромокаемом плаще, кольцо мертвенно-бледных лиц под дырявой крышей мокрых зонтиков и поразительная фраза, брошенная в воздух резкими, истеричными устами, — это было просто прекрасно в своем роде, настоящий мотив для чего-нибудь. Я хотел было сказать пророку, что у искусства есть душа, а у человека ее нет, но боюсь, что он не понял бы меня.

— Не говорите так, Гарри. Душа — это ужасная реальность. Ее можно купить и продать, и ею можно меняться. Можно ее отравить или спасти. В каждом из нас есть душа. Я это знаю.

— Вы в этом уверены, Дориан?

— Совершенно уверен.

— Ну, тогда это, наверное, заблуждение. Именно то, в чем бываешь совершенно уверен, никогда не существует. Это — фатальность веры и урок, что дает нам романтизм. Но вы нахмурились. Не надо быть таким серьезным. Какое мне или вам дело до суеверий нашей эпохи. Нет, мы с вами давно отказались от веры в душу. Сыграйте мне что-нибудь. Сыграйте мне ноктюрн, Дориан, и, играя, расскажите мне, как вы сохранили свою молодость. Вы должны обладать каким-то секретом. Я всего на десять лет старше вас, а уже весь в морщинах, пожелтел и облысел. Вы же поистине очаровательны, Дориан. Вы никогда еще не были так прекрасны, как сегодня. Вы напоминаете мне тот день, когда я в первый раз вас увидел. Вы были тогда довольно наивны, застенчивы и просто необыкновенны. Конечно, вы изменились, но не внешне. Я бы хотел знать ваш секрет. Чтобы вернуть себе молодость, я готов делать все что угодно, только не гимнастику, не вставать рано и не быть благонравным. Молодость! Ничто не может с ней сравниться! Глупо говорить о юношеской невежественности. Я теперь с некоторым почтением только и выслушиваю мнение людей гораздо моложе себя. Они меня как будто опередили; жизнь сказала им свое последнее слово. Что же касается пожилых людей, то я им всегда противоречу и делаю это из принципа. Если вы спрашиваете их мнение о каком-нибудь вчерашнем происшествии, они непременно с важностью преподносят вам мнение, господствовавшие в 1820 году, когда люди носили длинные чулки и абсолютно ничего не понимали. Как хороша эта вещь, которую вы играете! Не написал ли ее Шопен на Майорке, слушая плеск моря вокруг виллы и удары соленых брызг в окна? Она дышит чудным романтизмом. Какое счастье, что у нас осталось хоть одно неподражательное искусство! Не останавливайтесь. Мне сегодня хочется музыки. Мне кажется, что вы — юный Аполлон, а я — слушающий вас Марсий. У меня есть свои горести, Дориан, о которых даже вы ничего не подозреваете. Трагедия старости не в том, что старишься, а в том, что остаешься молодым. Я иногда сам поражаюсь своей искренности... Ах, Дориан, какой вы счастливец! Какую чудную жизнь вы прожили! Вы все изведали... Вы смаковали сок винограда. Ничего жизнь от вас не утаила. Но все для вас было не более, чем звуки музыки. Вам ничто не повредило. Вы остались тем же...

— Я уже не тот, Гарри.

— Нет, все тот же. Хотел бы я знать, какова будет ваша дальнейшая жизнь? Не портите ее отречениями. Теперь вы совершенны. Не ограничивайте же себя. Теперь вы без недостатков. Нечего качать головой: вы знаете, что это так. Кроме того, Дориан, не обманывайте себя. Жизнь не управляется ни волей, ни намерениями. Жизнь зависит от наших нервных волокон и особенностей организма, от медленно восстанавливающихся клеток, в которых возникают мысли и рождаются грезы и страсти. Вы, допустим, воображаете себя человеком сильным и думаете, что вам ничто не угрожает. Случайное освещение комнаты, утреннее небо, особенный, когда-то любимый вами запах, приносящий с собою странные воспоминания, случайно попавшаяся строчка забытой поэмы, отрывок музыкальной пьесы, которую вы давно перестали играть, — вот, говорю вам, от чего зависит наша жизнь, Дориан. Броунинг где-то говорит об этом. Наши чувства действуют помимо нас. Бывают моменты, когда повеявший на меня запах гелиотропа заставляет меня переживать вновь самый странный месяц моей жизни... Как мне хотелось бы поменяться местами с вами, Дориан. Люди ополчались на нас обоих, но они всегда боготворили вас. И они всегда будут боготворить вас. Вы — тип, который наш век ищет и боится, что нашел. Я рад, что вы ничего не сделали: не изваяли статуи, не написали картины и вообще ничего не создали! Вашим искусством была жизнь. Вы приспособили себя к музыке. Дни вашей жизни — это ваши сонеты.

Дориан встал из-за рояля и провел рукой по волосам.

— Да, жизнь моя была чудесна, — прошептал он, — но я не хочу больше так жить, Гарри. И вы не должны мне говорить таких сумасбродных вещей. Вы не все обо мне знаете. Я думаю, что если бы знали, то даже вы от меня отвернулись бы. Вы смеетесь? Не смейтесь!

— Что же вы перестали играть, Дориан? Садитесь и снова сыграйте ноктюрн. Взгляните на эту большую желтую луну в мглистом воздухе: она ждет, чтобы вы очаровали ее, и под вашу игру она ниже склонится к земле. Вы не хотите? Ну так пойдем в клуб! Мы прекрасно провели вечер, надо его так же и закончить. В клубе будет молодой человек, который жаждет с вами познакомиться: это лорд Поул, старший сын Борнмаута. Он уже завел себе такие же, как у вас, галстуки и просил меня познакомить его с вами. Он очень мил и немного напоминает мне вас.

— Надеюсь, что нет, — сказал Дориан с печальным выражением в глазах. — Но я сегодня устал, Гарри. Мне не хочется идти в клуб. Теперь уже почти одиннадцать часов, а я бы хотел лечь пораньше.

— Останьтесь. Вы еще никогда так хорошо не играли, как сегодня. В вашей игре есть что-то особенно чарующее. Сегодня она выразительнее, чем когда-либо.

— Это потому, что я собираюсь стать хорошим, — ответил Дориан с улыбкой, — я уже немного изменился к лучшему.

— Вы для меня не можете измениться, Дориан, — сказал лорд Гарри. — Мы всегда будем друзьями.

— И все-таки вы однажды отравили меня книгой. Этого я вам никогда не прощу. Гарри, обещайте мне, что вы никому больше не дадите этой книги! Она приносит вред.

— Милый мой мальчик, вы и в самом деле становитесь моралистом! Пожалуй, скоро вы приметесь предостерегать людей против всех грехов, от которых вы сами уже успели утомиться! Вы слишком хороши для этого. Да и, кроме того, это бесполезно. Мы с вами только то, что мы есть, и другими никогда не будем. Что же касается отравления книгой, то это невозможно. Искусство не может влиять на поступки. Оно атрофирует желания действия. Искусство — совершенно бесплодно. Книги, которые мир называет безнравственными, это книги, что раскрывают миру его собственный позор. Вот и все. Но не будем говорить о литературе. Приходите ко мне завтра. Я собираюсь в одиннадцать часов проехаться верхом, и мы можем выехать вместе. Потом я вас повезу завтракать к леди Бренкстом. Это восхитительная женщина, и она хочет посоветоваться с вами относительно каких-то гобеленов, которые она собирается купить. Так пойдемте к ней. Или будем завтракать у маленькой герцогини? Она говорит, что теперь вас совсем не видит. Или, может быть, вам Гледис надоела? Я это предвидел. Ее острый язычок утомляет нервы. Ну во всяком случае, будьте здесь в одиннадцать.

— Это так необходимо, Гарри?

— Конечно. Парк теперь просто очарователен. Кажется, что сирень в нем не была так прекрасна со времени нашей первой встречи.

— Хорошо. Я буду здесь к одиннадцати часам, — сказал Дориан. — Прощайте, Гарри.

Дойдя до двери, он с минуту колебался, будто хотел что-то еще сказать. Потом вздохнул и вышел из комнаты.

ГЛАВА XX

Стояла чудная ночь, такая теплая, что Дориан не стал надевать пальто, а понес его на руке и даже не обернул шею шелковым кашне. Он медленно шел, куря папиросу. Двое молодых людей во фраках обогнали его. Он слышал, как один из них прошептал другому: «Это Дориан Грей». Дориан вспомнил, как он раньше радовался, когда на него указывали, говорили о нем или глазели на него. Теперь же он устал постоянно слышать свое имя. Главная прелесть жизни в деревне, где он последнее время так часто бывал, заключалась в том, что там его никто не знал. Девушке, которая его полюбила, он сказал, что он беден, и она ему поверила. Раз как-то он сказал ей, что он очень дурной, а она засмеялась и ответила, что дурные люди бывают обычно очень старыми и некрасивыми. Какой у нее был смех! Совсем как пение дрозда. И как она была мила в своем ситцевом платьице и широкополой шляпе! Она, простая, невежественная девушка, обладала всем тем, что он утратил.

Придя домой, Дориан застал дождавшегося его слугу и отослал его спать, а сам бросился на кушетку и принялся размышлять о том, что говорил ему лорд Генри.

Неужели правда, что человек при всем своем желании не может измениться? Дориан испытывал неизъяснимую тоску по незапятнанной чистоте своего отрочества, своей «нежно-розовой» юности, как выразился однажды лорд Генри. Дориан знал, что запятнал себя, глубоко развратил свой ум и воображение, что его влияние на других было губительным, что он испытывал от этого жестокую радость и что жизнь встречавшихся ему самых благородных и подававших надежды людей он покрывал позором. Но неужели все это непоправимо? Неужели для него больше не было надежды?

Ах, в какую чудовищную минуту гордыни и возмущения молил он небеса, чтобы портрет взвалил на себя все бремя его дней, а он сохранил бы незапятнанным весь блеск его вечной юности! В ту минуту он погубил свою жизнь. В тысячу раз было бы лучше, если бы каждое его прегрешение принесло бы верное и скорое наказание. В наказании — очищение. Не «Прости нам грехи наши», а «Покарай нас за беззакония наши» — вот какой быть должна молитва человека к справедливейшему Богу.

Причудливое резное зеркало, которое подарил ему много лет тому назад лорд Генри, стояло на столе, и белорукие купидоны резвились на его раме, как и в былые дни. Дориан взял его в руки, как в ту ужасную ночь, когда впервые заметил перемену в зловещем портрете, и с блуждающими, помутневшими от слез глазами взглянул на его полированную поверхность. Однажды кто-то до безумия любивший его написал ему письмо, заканчивающееся такими словами: «Мир изменился потому, что в него пришли вы, созданный из слоновой кости и золота. Изгиб ваших губ переделает заново всю историю мира». Эта фраза всплыла в его памяти, и он повторил ее бесконечное число раз. Потом его собственная красота опротивела ему, и, швырнув на пол зеркало, он раздавил его каблуком на серебряные осколки. Красота погубила его, красота и вечная молодость, которую он себе вымолил. Не будь этих двух вещей, жизнь была бы незапятнанной. Красота была для него лишь маской, а молодость — насмешкой. Что же в лучшем случае молодость? Время незрелости, наивности, время поверхностных впечатлений и нездоровых помыслов. Зачем он надел ее наряд? Молодость его погубила.

Лучше не думать о прошлом. Его ничто не могло изменить. Надо было думать о себе и о своем будущем. Джеймс Вэн зарыт в безымянной могиле на кладбище в Селби. Алан Кэмпбел застрелился ночью в своей лаборатории, но не раскрыл тайны, которую ему против воли пришлось узнать. Толки, вызванные исчезновением Бэзиля Холлуорда, скоро улягутся. Уже и теперь они идут на убыль. С этой стороны Дориану не грозила опасность. Его более всего тяготила не смерть Бэзиля Холлуорда, а смерть его собственной души в живом еще теле. Бэзиль написал портрет, испортивший ему жизнь. Дориан не мог простить ему этого. Портрет был всему виной. Бэзиль наговорил ему таких вещей, которых нельзя было слушать, а он, Дориан, терпеливо их вынес. Убийство совершилось просто под влиянием минутного безумия. Что же до Алана Кэмпбела, то его самоубийство никого не касалось, кроме него самого: это его личное дело. Дориан тут ни при чем.

Новой жизни! Вот чего хотел Дориан. Он ждал ее. Без сомнения, он ее уже начал. Во всяком случае, он пощадил одну невинную девушку. Он никогда больше не будет соблазнять невинных. Он будет жить честно.

При воспоминании о Гетти Мертон Дориан подумал: не изменился ли теперь портрет в запертой комнате? Наверное, он теперь уже не так ужасен! Может быть, чистой жизнью Дориан будет в состоянии изгнать все следы злых страстей с лица портрета? Может быть, они уже исчезли? Надо пойти и посмотреть.

Он взял со стола лампу и пошел наверх. Пока он открывал дверь, радостная улыбка пробежала по его странно молодому лицу и на мгновение остановилась на губах. Да, он будет чистым, и отвратительный портрет, который он от всех прятал, перестанет пугать его. Дориан чувствовал, что с его души уже свалилась страшная тяжесть.

Он спокойно вошел, заперев, по привычке, за собой дверь на ключ, и сорвал пурпурное покрывало с портрета. Крик боли и возмущения вырвался у него: он не нашел никакой перемены, только в глазах светилось лукавство да около губ легла складка лицемерия. Портрет все еще был отвратителен, даже отвратительнее прежнего, если это только возможно, а багровые брызги на руке казались еще ярче и еще более походили на свежепролитую кровь. Дориан задрожал. Неужели же только пустое тщеславие заставило Дориана совершить единственное в его жизни хорошее дело? Или жажда новых ощущений, как намекнул с насмешливой улыбкой лорд Генри? А может быть, то непреодолимое желание порисоваться, которое заставляет нас иногда совершать поступки благороднее нас самих? Или все это вместе? И почему красное пятно стало больше, чем прежде? Оно, точно какая-нибудь ужасная болезнь, расползлось по морщинистым пальцам. Кровь была и на ногах портрета — не капала ли она с руки? Она была и на другой руке, никогда не державшей ножа. Может быть, он должен сознаться? Сознаться в убийстве? Выдать себя, пойти на смерть? Дориан рассмеялся. Он понимал, что эта мысль была чудовищна. Да и кто же ему поверил бы, даже если бы он и признался? Нигде не было следов. Все признаки присутствия убитого были уничтожены. Дориан собственноручно сжег то, что оставалось внизу. Все решили бы, что Дориан просто сошел с ума. А если он будет настаивать на своем признании, его куда-нибудь запрут... Однако же сознаться, покаяться перед всеми, понести публичное наказание велит его долг. Есть ведь Бог, требующий исповеди в грехах не только перед небом, но и перед людьми. Что бы ни делал Дориан, его ничто не очистит, пока он не сознается в своем преступлении. Его преступление? Он пожал плечами. Смерть Бэзиля Холлуорда показалась ему такой незначительной. Он думал о Гетти Мертон. Ибо это зеркало ему лгало, это зеркало его души, в которое он глядел. Тщеславие? Любопытство? Лицемерие? Неужели в его поступке больше ничего не было?

Безусловно было, так, по крайней мере, думал он. Но кто же знает? Нет, больше ничего не было. Только из тщеславия он пожалел Гетти. Из лицемерия он надел на себя маску добродетели. Из любопытства он попробовал поступить самоотверженно. Он теперь это ясно понимал.

А это убийство? Неужели оно будет преследовать его всю жизнь? Неужели он никогда не отделается от прошлого? Может, в самом деле сознаться? Никогда. Против него была только одна улика — сам портрет. Дориан и его уничтожит. Зачем он сохранял его до сих пор? Когда-то он доставлял ему удовольствие, когда он видел, как портрет изменялся и старился на его глазах. За последнее же время он уже этого удовольствия не испытывал. Портрет мешал ему спокойно спать по ночам. Когда Дориан уезжал, он мучился страхом, как бы другие не увидели его. Портрет отравил меланхолией его страсти. Само воспоминание о нем испортило многие радостные минуты. Он словно был его совестью... Он уничтожит его. Он осмотрелся кругом и увидел нож, которым убил Бэзиля Холлуорда. Дориан много раз его чистил, пока на нем совсем не осталось пятен. Он был чист и блестел. Он убил художника, так пусть же он убьет и его творение и все, что с ним связано. Он убьет прошлое, со смертью которого Дориан станет свободным. Он покончит со сверхъестественной жизнью души в портрете, и Дориан обретет покой, когда прекратятся эти зловещие предостережения.

Дориан схватил нож и вонзил его в портрет.

Раздался жуткий крик и стук от падения чего-то тяжелого. Этот крик агонии был так ужасен, что перепуганные слуги проснулись и в испуге выбежали из своих комнат. Два джентльмена, проходившие внизу по скверу, остановились и посмотрели на окна большого дома, откуда донесся крик. Потом они пошли дальше и, встретив полисмена, привели его к дому. Тот позвонил несколько раз, но ответа не было. Дом был погружен во тьму, только в одном окне наверху горел свет. Немного погодя полисмен отошел и, остановившись под портиком соседнего дома, стал наблюдать.

— Чей это дом, констебль? — спросил старший из джентльменов.

— Мистера Дориана Грея, сэр, — отвечал полисмен.

Джентльмены переглянулись и пошли дальше, презрительно улыбаясь. Один из джентльменов был дядей сэра Генри Эштона.

В доме же, на половине, отведенной слугам, слышался тревожный шепот. Старая миссис Лиф плакала, ломая себе руки. Фрэнсис был бледен как смерть.

Спустя четверть часа, взяв с собою кучера и одного из лакеев, он поднялся наверх. Они постучали в дверь, но не получили ответа. Они стали громко звать Дориана. Все было безмолвно наверху. В конце концов, после бесплодных попыток взломать дверь, они поднялись на крышу и оттуда спустились на балкон. Окна легко подались: засовы были старые.

Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего господина, изображавший его таким, каким они видели его в последний раз, во всем сиянии его дивной молодости и красоты. А на полу лежал мертвый человек с ножом в груди. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отвратительное. И только увидев перстни на его руках, слуги узнали, кто это.

Сказки 

ВАЯТЕЛЬ

Однажды вечером в душу его снизошло желание создать изображение «Наслаждения, которое длится одно мгновение». И он пошел в мир за бронзой. Он мог думать только о бронзе. Но вся бронза исчезла и нигде в целом свете не находилось бронзы, кроме той, что изображала «Печаль, длящуюся вечно». Это изображение он сам, собственными руками, создал и поставил на могиле единственного существа, которое он любил в своей жизни. На могиле умершей, бывшей ему дороже всего, поставил он это творение рук своих, чтобы оно служило знаком человеческой любви, которая не умирает, и символом человеческого горя, которое длится вечно. И в целом мире не было другой бронзы, кроме бронзы этого изваяния.

И, взяв созданное им творение, он бросил его в большую печь и предал пламени.

И из бронзы «Печали, длящейся вечно» он создал изображение «Наслаждения, которое длится одно мгновение».

ПОДАТЕЛЬ ДОБРА

Была ночь, и Он был один.

И далеко впереди Он увидел стены круглого города и направился к нему.

Подойдя ближе, Он услышал доносившееся из города веселое топанье ног, смех и громкие звуки множества лютней. Он постучал в ворота, и кто-то из привратников отворил Ему.

И Он увидел дом из мрамора с красивыми колоннами. Колонны были увиты гирляндами, и факелы из кедра горели внутри дома и перед ним.

Миновав залу из халцедона и залу из яшмы, Он достиг залы пиршеств и на ложе из морского пурпура увидел человека с волосами, увенчанными красными розами, с алыми от вина губами.

Он подошел к нему сзади и, тронув его за плечо, промолвил:

— Зачем живешь ты так?

Юноша обернулся, узнал Его и сказал в ответ:

— Но ведь когда-то я был прокаженным; и Ты исцелил меня. Как же иначе мог бы я жить?

И Он вышел из дома и снова пошел по улицам.

Вскоре он увидел женщину с накрашенным лицом и в ярких одеждах; за ней, словно охотник, медленно шел юноша в двуцветном плаще. Лицо женщины напоминало красивое лицо идола, глаза же юноши горели страстью.

Он быстро пошел за ними и, тронув юношу за руку, проговорил:

— Зачем смотришь ты так на эту женщину? Юноша обернулся, узнал Его и сказал:

— Но ведь когда-то я был слепым, и Ты дал мне зрение. На что же больше мне смотреть?

Он побежал вперед и, коснувшись ярких одежд женщины, сказал ей:

— Разве нет тебе другого пути, кроме пути греха? Женщина обернулась и, узнав Его, засмеялась в ответ:

— Но Ты простил мне грехи мои, а этот путь приятен. И Он вышел из города.

Выходя из города, Он увидел у дороги плачущего юношу. Он приблизился к нему и, коснувшись локонов его длинных волос, спросил:

— Отчего ты плачешь?

Юноша поднял глаза, узнал Его и дал ответ:

— Я был мертв, и Ты воскресил меня. Что же мне делать, как не плакать?

УЧЕНИК

Когда умер Нарцисс, озеро его удовольствия из чаши сладких вод превратилось в чашу соленых слез. И Ореады с плачем прибежали из чащи леса, чтобы песнями утешить озеро.

Увидев, что озеро изменилось и из чаши сладких вод стало чашею соленых слез, они распустили свои зеленые косы и, обращаясь к озеру, воскликнули:

— Мы не удивляемся столь сильной печали о Нарциссе: он был так прекрасен!

— Разве он был прекрасен? — спросило озеро.

— Кому же это знать лучше тебя? — отвечали Ореады. — Нас он не замечал, тебя же всегда искал и, лежа на твоих берегах, смотрелся в тебя, и в зеркале твоих вод отражалась его красота.

Озеро же отвечало:

— Но я люблю Нарцисса за то, что когда он лежал на моих берегах и смотрелся в меня, то в зеркале его глаз я видело отражение моей собственной красоты.

УЧИТЕЛЬ

Когда тьма окутала землю, Иосиф Аримафейский с сосновым факелом в руке спустился с холма в долину. Он направлялся к себе в дом.

И на жестких камнях Долины Отчаяния он увидел коленопреклоненного юношу, нагого и плачущего. Цвета меда были его волосы, а тело как белый цветок; но он шипами изранил свое тело и вместо короны посыпал волосы пеплом.

И обладавший большим богатством сказал нагому и плачущему юноше:

— Я не удивляюсь тому, что горе твое так велико; потому что, без сомнения, Он был праведный человек.

Юноша отвечал:

— Я плачу не о Нем, а о себе. И я превращал воду в вино, исцелял прокаженных и слепым возвращал зрение. Я ходил по водам, и из жителей пещер я изгонял бесов. В пустыне, где не было пищи, я кормил голодных и поднимал умерших из их тесных домов: по моему приказанию на глазах у множества людей бесплодная смоковница засохла. Все, что делал этот человек, делал и я. И все-таки они меня не распяли.

СУДИЛИЩЕ

В Судилище воцарилось молчание, и Человек, нагой, предстал пред Богом.

Бог открыл Книгу Жизни Человека. И сказал Бог Человеку:

— Твоя жизнь была дурна; ты проявлял жестокость к тем, кто нуждался в помощи, и с обездоленными ты был груб и жестокосерд. Бедные взывали к тебе, и ты не слушал, и уши твои были глухи к воплям Моих обиженных.

Наследие сирот ты брал себе и лисиц посылал в виноградник соседа твоего. Ты отнимал хлеб у детей и отдавал его псам, а прокаженных Моих, мирно живших в болотах и прославлявших Меня, ты изгонял на дороги; и на землю Мою, из которой Я тебя создал, ты пролил невинную кровь.

Человек сказал в ответ:

— Да, так я поступал.

И снова Бог открыл Книгу Жизни Человека. И сказал Бог Человеку:

— Твоя жизнь была дурна. На красоту, явленную Мною, ты посягал и сокрытого Мною Добра не замечал. Стены комнаты твоей были раскрашены картинами, и с ложа скверн твоих ты подымался под звуки флейт. Ты воздвиг семь алтарей грехам, ради которых Я страдал; ты ешь то, чего есть не должно, и пурпур одежд твоих вышит тремя эмблемами позора. Идолы твои были не из долговечного золота и серебра, а из плоти, которая умирает. Ты окрасил волосы их сурьмой и в руки им вложил гранаты. Ты окрасил ноги их шафраном и разостлал ковры перед ними. Киноварью окрасил ты их ресницы и тело их умастил миррой. Ты падал ниц перед ними, и троны идолов твоих стояли на солнце. Солнцу показывал ты свой позор и Луне являл безумие свое. Человек, отвечая, сказал:

— Да, так поступал я.

И в третий раз открыл Бог Книгу Жизни Человека. И сказал Бог Человеку:

— Дурна была твоя жизнь, и злом воздавал ты за добро и несправедливостью платил за участие. Ты изранил взрастившие тебя руки, и грудь, вскормившую тебя, ты презирал. Те, кто нес тебе воду, уходили от тебя жаждущими, а отверженных, приютивших тебя на ночь в своих палатках, ты предал на рассвете. Ты заманил в сети пощадившего тебя друга, шедшего с тобою продал; дарившим тебе Любовь ты отвечал всегда лишь вожделением.

И Человек отвечал:

— Да, так поступал я.

Бог закрыл Книгу Жизни Человека и сказал:

— Истинно Я пошлю тебя в Ад. В самый Ад пошлю Я тебя.

Человек же воскликнул:

— Этого Ты не можешь!

— Почему же Я не могу послать тебя в Ад, по какой причине? — сказал Бог Человеку.

— Потому что в Аду жил я всегда, — отвечал Человек. И в Судилище воцарилось молчание.

Через некоторое время заговорил Бог и сказал Человеку:

— Если Я не могу послать тебя в Ад, то уж, конечно, пошлю тебя в Рай. В самый Рай пошлю Я тебя.

Человек же вскричал:

— Ты не можешь! Бог сказал Человеку:

— Почему же Я не могу послать тебя в Рай, по какой причине?

— Потому что никогда и нигде я не был в состоянии вообразить себе его, — отвечал Человек.

И молчание воцарилось в Судилище.

УЧИТЕЛЬ МУДРОСТИ

С самого детства он был преисполнен совершенным знанием Бога и еще с отроческих лет глубокой мудростью своих ответов повергал в изумление многих святых и набожных женщин, живших в свободном городе, где он родился.

Когда же, по достижении совершеннолетия, он получил от своих родителей мантию и кольцо, он расстался с ними и, поцеловав их, пошел в мир, чтобы говорить миру о Боге. Потому что в то время многие люди или вовсе не знали Бога или имели только неполное знание о Нем; некоторые же поклонялись лживым богам, обитавшим в лесах и вовсе не заботившимся о тех, кто им поклонялся.

Обратившись лицом к солнцу, он двинулся в путь без сандалий — он видел, что так ходят святые; на поясе у него висела сумка и маленькая фляжка из обожженной глины для воды.

Идя по широкой дороге, он был преисполнен радости, которая происходит из совершенного познания Бога, и не переставая пел хвалы Богу.

И вот он пришел в чужую страну с многими городами. Он миновал одиннадцать городов. Одни из этих городов стояли в долинах, другие — на берегах больших рек, третьи были расположены на холмах. И в каждом городе он находил ученика, который, полюбив его, шел за ним; также и большие толпы народа шествовали за ним из каждого города; и знание Бога распространялось по всей стране, многие из правителей уверовали, жрецы же тех храмов, в которых находились идолы, увидели, что половина их доходов исчезла, и теперь, когда они в полдень ударяли в свои барабаны, очень немногие приходили к ним, принося в дар мясо и павлинов, как то было в обычае страны до Его прихода.

Однако же чем больше людей следовало за ним, чем больше возрастало число его учеников, тем глубже становилась его печаль. И он не знал, почему печаль его была так велика. Он всегда говорил о Боге, от полноты того совершенного знания о Нем, которое дал ему сам Бог. И вот однажды вечером он вышел из одиннадцатого города, который был городом Армении, а ученики его и большая толпа народа последовали за ним; и он взошел на гору и сел на горном утесе; ученики окружили его, а народ преклонил колена в долине.

Он же, склонив голову на руки, заплакал и сказал своей Душе:

— Почему я преисполнен печали и страха и почему каждый из учеников моих точно враг среди дня?

Душа же, отвечая ему, сказала:

— Бог преисполнил тебя совершенством познания Его, ты же отдал это познание другим. Жемчужину великой цены ты раздробил и одежду без швов разделил на части; Тот, кто отдает свою мудрость, обкрадывает себя. Он подобен человеку, отдающему свои сокровища разбойнику. Разве Бог не мудрее тебя? Кто ты, чтобы делиться тайной, которую открыл тебе Бог? Прежде я была богата, но ты сделал меня бедной. Прежде я видела Бога, теперь же ты сокрыл Его от меня.

И он снова заплакал, зная, что Душа его говорила правду и что, отдав другим совершенное знание Бога, он уподобился человеку, цепляющемуся за край Божией одежды, он чувствовал, что вера его ослабевала по мере того, как возрастало число верующих в него.

И он сказал сам себе:

— Я не буду больше говорить им о Боге. Отдающий свою Мудрость другим обкрадывает себя.

И вот по прошествии нескольких часов ученики подошли к нему и, поклонившись до земли, сказали:

— Учитель, говори нам о Боге, ибо ты имеешь совершенное знание о Нем, и ни один человек, кроме тебя, не обладает этим знанием.

Он же сказал им в ответ:

— Я буду говорить вам обо всем, что только есть на небе и на земле, только не о Боге, — о Боге я не буду говорить вам никогда более.

Они же сердились и говорили:

— Ты привел нас в пустыню, чтобы мы внимали тебе. Неужели ты отпустишь нас голодными так же, как и все множество людей, которых ты увлек за собой?

— Я не буду говорить вам о Боге, — отвечал он. Толпа стала роптать на него.

— Ты завел нас в пустыню и не дал нам пищи, — говорили они. — Говори нам о Боге, и это насытит нас.

Но он не отвечал им ни слова, потому что знал, что, заговорив с ними о Боге, он отдаст им свое сокровище.

И ученики печально отошли от него, и все множество людей возвратилось по домам. Дорогой многие умерли.

Оставшись один, он встал, обратился лицом к луне и в продолжение семи лун шел, не разговаривая ни с кем и не отвечая никому. Когда же убыла седьмая луна, он достиг той пустыни, что зовется пустыней Великой Реки. И отыскав пещеру, где некогда жил Центавр, он поселился в ней, сплел себе циновку из тростника и стал отшельником. И ежечасно отшельник славил Бога, позволившего ему сохранить сколько-нибудь знания о Нем и о Его чудесном величии.

Но вот однажды вечером, когда отшельник сидел перед пещерой, служившей ему пристанищем, он увидел проходившего мимо юношу, служителя зла, с прекрасным лицом, в греховной одежде; юноша шел с пустыми руками.

Каждый вечер юноша проходил мимо с пустыми руками и каждое утро он возвращался с руками, полными пурпура и жемчуга. Он был разбойником и грабил караваны купцов.

И отшельник, взглянув на Него, пожалел юношу. Но не произнес ни слова: он знал, что тот, кто скажет слово, лишится веры.

Однажды утром, возвращаясь с руками, полными пурпура и жемчуга, юноша остановился, нахмурился и, топнув ногой по песку, сказал отшельнику:

— Зачем смотришь ты на меня так, когда я прохожу мимо? Что вижу я в твоих глазах? Еще никогда ни один человек не смотрел на меня так. И взгляд твой для меня терние и терзание.

А отшельник сказал ему в ответ:

— То, что ты видишь в моих глазах, это жалость. Жалость смотрит на тебя из моих глаз.

Юноша презрительно засмеялся и горько крикнул отшельнику:

— У меня в руках пурпур и жемчуг, а у тебя нет ничего, кроме циновки из камыша, на которой ты лежишь. Какую же жалость можешь ты иметь ко мне? И откуда у тебя эта жалость?

— Я жалею тебя, — отвечал отшельник, — за то, что у тебя нет знания о Боге.

— А разве это знание о Боге так драгоценно? — спросил юноша, подходя к самому входу в пещеру.

— Оно драгоценнее всего пурпура и всех жемчугов в этом мире, — отвечал отшельник.

— А у тебя есть оно? — спросил молодой разбойник, подходя еще ближе.

— Когда-то действительно, — отвечал отшельник, — я обладал совершенным знанием о Боге. Но в моем неразумии я расстался с ним и разделил его между другими. Но все же и остающееся у меня знание дороже пурпура и жемчуга.

Услышав это, молодой разбойник бросил пурпур и жемчуг, которые он нес в руках, и, вынув острый, кривой меч, сказал отшельнику:

— Отдай мне сейчас же это знание о Боге, которым ты владеешь, или я убью тебя. Почему бы мне не убить того, кто обладает большим сокровищем, чем я?

Отшельник протянул вперед руки и сказал:

— Разве не лучше мне отправиться в самые отдаленные дворцы Божии и славить Его там, нежели жить в мире, не имея знания о Нем? Убей меня, если хочешь. Но я не расстанусь со своим знанием о Боге.

Тогда молодой разбойник, став на колени, стал умолять его, но отшельник не заговорил с ним о Боге и не отдал ему свое сокровище; и молодой разбойник поднялся с колен и сказал:

— Пусть будет по-твоему. Что же до меня, то я пойду в Город Семи Грехов, лежащий всего в трех днях пути отсюда; и за мой пурпур мне дадут удовольствия, и за жемчуг мой мне продадут наслаждение. — И, подняв пурпур и жемчуг, он быстро пошел прочь.

Отшельник же звал его и, следуя за ним, умолял. В течение трех дней следовал он за молодым разбойником по дороге и умолял его вернуться и не входить в Город Семи Грехов.

Время от времени молодой разбойник оглядывался на отшельника и, окликая его, говорил:

— А ты дашь мне то знание о Боге, которое дороже пурпура и жемчуга? Если дашь мне его, я не войду в город.

Но отшельник неизменно отвечал:

— Все, что я имею, я отдам тебе, все, кроме этого. Отдавать это благо было бы недостойно.

В сумерки третьего дня они подошли к большим алым воротам Города Семи Грехов. Звуки громкого смеха доносились из города. И молодой разбойник, засмеявшись тоже, уже хотел постучать в ворота. Но едва он захотел это сделать, как отшельник бросился вперед и, схватив его за полы одежды, сказал ему:

— Протяни твои руки и обвей мою шею; и приложи ухо твое к устам моим: я отдам тебе то, что остается у меня от познания Бога.

И юный разбойник остановился.

А отшельник, отдав свое знание о Боге, упал на землю и заплакал; и вдруг тьма скрыла от него город и разбойника, так что он не видел их более.

И когда он, рыдая, лежал там, он почувствовал, что кто-то стоит возле него; и у этого стоявшего возле него были ноги из меди и волосы словно тонкая шерсть. Он поднял отшельника и сказал ему:

— До сих пор ты имел совершенное знание о Боге. Теперь ты будешь иметь совершенную любовь Бога. Чего же ты плачешь? — И Он поцеловал отшельника.

СЧАСТЛИВЫЙ ПРИНЦ

С вершины большой колонны возносилась над городом статуя Счастливого Принца. Он весь был покрыт тончайшими листочками чистого золота, вместо глаз у него сияли два сапфира, а на рукоятке его меча блестел большой красный рубин.

Все восхищались Счастливым Принцем.

— Он так же красив, как петух на флюгере, — изрек один из членов муниципалитета, старавшийся прослыть человеком с изысканным артистическим вкусом. — Конечно, менее полезен, — прибавил он, боясь обвинения в недостатке практичности, что было бы совсем несправедливо.

— Отчего ты не похож на Счастливого Принца? — спрашивала чувствительная мамаша своего крошку сына, который, плача, просил, чтобы ему дали луну. — Счастливому Принцу и в голову бы не пришло капризничать.

— Хорошо, что на свете есть хоть один счастливец, — прошептал гонимый судьбой горемыка, взглянув на чудную статую.

— Он совсем как ангел, — говорили приютские дети, выходя из собора в своих широких красных плащах и чистеньких белых передниках.

— Почем вы знаете? — возразил им учитель математики. — Разве вы видели когда-нибудь ангелов?

— Ах! Они являются нам иногда во сне, — отвечали дети; и математик строго нахмурил брови: он вовсе не одобрял детской привычки видеть сны.

Однажды ночью над городом пролетала маленькая Ласточка. Ее друзья уже шесть недель назад пролетели в Египет; она же осталась, будучи не в силах расстаться с прекрасным Тростником, покорившим ее сердце. Они познакомились ранней весной. Преследуя над рекой желтого мотылька, Ласточка внезапно остановилась, плененная стройностью Тростника.

— Можно я буду любить вас! — не задумываясь воскликнула она.

И Тростник ответил ей грациозным поклоном.

Тогда Ласточка принялась летать вокруг него, задевая воду своими крыльями и рассыпая серебряные брызги, — такая у нее была манера ухаживать. Так продолжалось все лето.

— Что за странная привязанность! — щебетали другие ласточки: — У него совсем нет денег и слишком большая родня.

И действительно, вся река заросла тростниками.

А осенью ласточки улетели. После этого наша Ласточка почувствовала одиночество и охладела к своему возлюбленному. «Он совсем не умеет разговаривать, — решила она, — и при этом очень кокетлив, постоянно флиртует с ветром».

И в самом деле, когда бы ни подул ветер, Тростник отвечал ему грациознейшими поклонами. «Я допускаю, что он любит свой дом, — продолжала Ласточка свои рассуждения, — но я-то люблю путешествия, и мой супруг должен иметь к ним склонность».

— Согласны ли вы последовать за мною? — спросила она, наконец, у своего милого, но Тростник покачал головой: он был так крепко привязан к своему дому.

— Стало быть, вы просто играли моей любовью! — вскричала Ласточка. — Прощайте же, я лечу к пирамидам!

И она пустилась в путь.

Целый день она была в дороге и к ночи прилетела в город.

— Где же я переночую? — сказала она. — Надеюсь, что мне здесь устроят достойную встречу.

Тут она увидела статую на высокой колонне.

— Вот где я отдохну! — вскричала она. — Здесь прекрасное место и такой простор!

С этими словами она опустилась как раз к ногам Счастливого Принца.

— Да у меня золотая спальня! — обрадовалась она, оглядевшись вокруг, готовая расположиться ко сну. Но только хотела спрятать голову под крыло, как крупная капля упала на нее.

— Что за странность! — вскричала Ласточка. — На небе ни облачка, звезды ярко блещут, и все-таки идет дождь. Право, на севере Европы отвратительный климат! Мой Тростник любил дождь, однако это было чистейшим эгоизмом...

Но вот упала другая капля.

— Какая же польза от статуи, если она даже не может защищать от дождя? — сказала Ласточка. — Нужно поискать пристанища где-нибудь в трубе на крыше.

И она хотела лететь дальше.

Но прежде чем она успела развернуть крылья, третья капля упала на нее. Она подняла голову, и что же увидела?

Глаза Счастливого Принц были полны слез, они струились по его золотым щекам. И так прекрасно было его лицо, освещенное месяцем, что сердце маленькой Ласточки дрогнуло от жалости.

— Кто ты такой? — спросила она.

— Я Счастливый Принц.

— Почему же ты плачешь? — спросила опять Ласточка. — Ты меня промочил насквозь.

— Когда я был жив и у меня было живое человеческое сердце, — отвечал принц, — я не знал, что такое слезы. Я жил во дворце Sans Souci[13], куда не дозволено было проникать горю. Днем я играл в саду с моими приближенными, а вечера проводил в танцах в большом зале. Высокая стена окружала сад, и я не старался узнать, что происходило за ней, — все вокруг меня было так прекрасно! Придворные звали меня Счастливым Принцем, и я действительно был счастлив, если счастье заключается в удовольствиях. Так я жил, так и умер. И теперь, когда меня уже нет в живых, они вознесли меня так высоко, что я могу видеть все бедствия и всю нищету моего города, и, хотя мое сердце теперь из свинца, я не могу удержаться от слез.

«Значит, он не полностью золотой!» — подумала Ласточка про себя; но она была слишком деликатна, чтобы делать вслух замечания, касающиеся других.

— Там, далеко, — продолжал Принц тихим, музыкальным голосом, — далеко, на маленькой улице стоит бедный домик. Одно из окон его открыто, и я вижу сидящую у стола женщину. У нее усталое, поблекшее лицо, загрубевшие от работы руки, пальцы ее все исколоты иглой — она золотошвейка. Она вышивает к предстоящему балу пышный узор на роскошном платье прекраснейшей из фрейлин королевы. А в углу комнаты в кроватке лежит ее больной сын. Он мечется в жару и требует апельсинов. А мать ничего не может дать ему, кроме простой воды, и потому он плачет. Ласточка, Ласточка, быстрокрылая Ласточка, отнеси ей рубин из моего меча: мои ноги прикреплены к пьедесталу, и я не могу тронуться с места.

— Меня ждут в Египте, — отвечала Ласточка. — Друзья мои, летая вдоль Нила, шепчутся с цветами лотосов. Скоро они полетят к усыпальнице великого фараона. Сам фараон лежит там в своем роскошном гробу. Он обернут в желтые ткани и набальзамирован ароматными травами. На шее у него длинная цепь из бледно-зеленой яшмы, а руки его похожи на поблекшие листья.

— Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, — сказал Принц. — О, если бы ты осталась здесь на одну только ночь и была бы моим вестником! Ребенок томится жаждой, а мать его так печальна.

— Мне кажется, что я не люблю мальчиков, — отвечала Ласточка. — Прошлым летом, когда я жила на реке, я знала двух мальчиков, сыновей Мельника. Они всегда бросали в меня камнями. Конечно, им не удавалось задеть меня! Мы, ласточки, слишком хорошо летаем, и кроме того, мои предки славились ловкостью, но все же это было непочтительно с их стороны.

Но Счастливый Принц смотрел так печально, что Ласточке стало жаль его.

— Здесь очень холодно, — сказала она, — но я проведу с тобой одну ночь и исполню твое поручение.

— Благодарю тебя, милая птичка, — сказал Принц.

И вот Ласточка выклевала большой рубин из меча принца и, держа его в клюве, полетела над крышами города.

Она миновала соборную колокольню, украшенную белыми мраморными ангелами; пролетела перед дворцом, откуда доносились звуки бальной музыки. Прекрасная девушка вышла на балкон в сопровождении своего поклонника.

— Как чудны звезды и как велико могущество любви! — сказал он ей.

— Надеюсь, что мое платье будет готово к большому балу, — отвечала она, — я велела на нем вышить крестовник, но золотошвейки так ленивы.

Ласточка перелетела через реку и заметила фонари на высоких мачтах судов. В гетто она видела старых евреев, взвешивавших монеты на чашках медных весов. Достигнув бедного домика, она заглянула в него; мальчик в лихорадке метался в своей постельке, а мать заснула, уронив голову на руки: бедная так устала. Мигом влетела Ласточка в комнату и положила большой рубин на стол, рядом с наперстком швеи. Затем она несколько раз облетела вокруг кроватки, обмахивая своими крылышками горячий лобик ребенка.

— Как мне стало хорошо, — сказал мальчик, — должно быть, я скоро поправлюсь. — И он сладко заснул.

Тогда Ласточка вернулась к Счастливому Принцу и обо всем рассказала ему:

— И странно, — заключила она свой рассказ, — мне теперь очень тепло, хотя на дворе стоит стужа.

— Это потому, что ты сделала доброе дело, — сказал Принц. И маленькая Ласточка задумалась над этим, но скоро заснула: размышления всегда нагоняли на нее сон.

На рассвете она полетела к реке и стала купаться.

— Что за странное явление, — сказал профессор орнитологии, проходивший по мосту, — купающаяся ласточка зимой!

И он написал об этом длинное сообщение в местной газете. Всякий считал нужным цитировать его, несмотря на то, что оно изобиловало учеными словами, для большинства совсем непонятными.

«Сегодня я лечу в Египет», — решила Ласточка, и эта мысль привела ее в прекрасное расположение духа. Весь день она посвятила осмотру города и долго отдыхала на шпиле колокольни. Всюду, куда бы она ни прилетела, воробьи чирикали друг другу: «Какой знатный иностранец!» — что немало ей льстило.

Когда взошла луна, Ласточка снова вернулась к Счастливому Принцу.

— Нет ли у тебя поручений в Египет? — спросила она. — Я сейчас собираюсь в путь.

— Ласточка, милая Ласточка, — сказал Принц, — не останешься ли ты еще на одну ночь?

— Но меня ждут в Египте, — отвечала Ласточка, — завтра друзья мои улетают на пороги Нила. Там в густых зарослях камыша дремлют гиппопотамы и на высоком гранитном троне восседает бог Мемнон. Всю ночь глядит он на небо, когда же появится утренняя звезда, он приветствует ее радостным криком... и вновь умолкает. Желтые львы там собираются в полдень на водопой. Глаза их подобны зеленым бериллам, а рев заглушает шум водопада.

— Ласточка, Ласточка! — взмолился опять Принц. — Там, в отдалении, я вижу юношу в мансарде. Он склонился над столом, покрытым бумагами; а рядом с ним в большом стакане стоит букет увядших фиалок. У него темные вьющиеся волосы, яркие губы, а взор его исполнен задумчивости. Он торопится кончить пьесу для директора театра, но ему слишком холодно, руки его окоченели: в камине давно потух огонь, и он вот-вот лишится чувств от голода.

— Хорошо, я пробуду здесь еще одну ночь, — сказала Ласточка, у которой действительно было доброе сердце. — Отнести ему другой рубин?

— Увы! У меня больше нет рубинов, — отвечал Счастливый Принц, — у меня остались только глаза. Они сделаны из редких сапфиров, вывезенных из Индии тысячу лет назад. Выклюй один из них и отнеси ему. Он продаст камень ювелиру, купит себе еды и дров и закончит свою пьесу.

— Дорогой Принц, — сказала Ласточка и заплакала, — я не могу сделать этого.

— Ласточка, Ласточка, исполни мою просьбу, — настаивал Принц.

И Ласточка, выклевав сапфир, полетела к жилищу юноши. В крыше было отверстие, и проникнуть в комнату было не трудно. Молодой человек обхватил голову руками и не слышал шелеста ее крыльев; а когда он поднял голову, то увидел великолепный сапфир, лежащий на увядших фиалках.

— У меня появляются почитатели! — вскричал он. — Это, наверное, от одного из них! Теперь я могу закончить мою пьесу! — И он почувствовал себя совершенно счастливым.

На следующий день Ласточка полетела в гавань. Усевшись на высокую мачту большого корабля, она смотрела, как матросы таскали на веревках тяжелые ящики из трюма.

— Навались! — кричали они каждый раз, когда новый ящик показывался в отверстии люка.

— Я лечу в Египет! — щебетала Ласточка. Но никто на нее не обращал внимания, и когда взошла луна, она вновь возвратилась к Счастливому Принцу.

— Я прилетела проститься с тобой! — воскликнула она.

— Ласточка, Ласточка, побудь еще со мною!

— Теперь зима, — отвечала Ласточка, — и скоро холодный снег покроет город. В Египте теплое солнце освещает пальмовые деревья и крокодилы, лежа в тине, лениво глядят по сторонам. Мои товарки уже строят гнезда в Баальбекском храме, а розовые и белые голуби, воркуя, наблюдают за ними. Милый Принц, я должна тебя покинуть, но я никогда не забуду тебя, а будущей весной я принесу тебе два прекрасных камня взамен отданных тобою. Тот рубин будет краснее пунцовой розы, а сапфир синевой превзойдет голубое море.

— В саду, на дорожке, — сказал Счастливый Принц, — стоит маленькая продавщица спичек. Она уронила свой товар в канаву, и все ее спички испортились. Отец прибьет ее, если она не принесет домой хоть немного денег, и вот она плачет. Она без башмаков и без чулок, и голова ее непокрыта. Выклюй другой мой глаз и отдай ей его, тогда отец не побьет ее.

— Я останусь здесь еще на одну ночь, — сказала Ласточка, — но я не могу выклевать твой глаз: тогда ты совсем не будешь видеть.

— Сделай, как я прошу, маленькая Ласточка, — отвечал Принц.

Она послушалась и устремилась с сапфиром вниз. Пролетев мимо девочки, она сунула камень ей в руку.

— Какое красивое стеклышко! — воскликнула девочка и, смеясь, побежала домой.

Возвратившись к Принцу, Ласточка сказала ему:

— Вот теперь ты ослеп, поэтому я остаюсь с тобой навсегда.

— Нет, маленькая птичка, — отвечал несчастный Принц, — ты должна лететь в Египет.

— Я навсегда останусь с тобой, — повторила Ласточка и уснула у его ног.

Весь следующий день, сидя на плече у Принца, она рассказывала ему обо всем, что ей пришлось увидеть в далеких чужих краях. Она говорила ему о розовых ибисах, которые, стоя длинными рядами на отмелях Нила, ловят золотую рыбу острыми клювами; о Сфинксе, который так же стар, как сам мир, живет в пустыне и все знает; о купцах с янтарными четками в руках, медленно следующих за своими верблюдами; о короле Лунных Гор, черном, как черное дерево, и поклоняющемся большому осколку хрусталя; о большом Зеленом Змее, спящем на пальмовом дереве, — двадцать жрецов кормят его медовыми лепешками; и о пигмеях, которые на широких плоских листьях плавают по большому озеру и сражаются с бабочками.

— Милая Ласточка, — сказал Счастливый Принц, — ты рассказываешь мне о поразительных вещах, но ничто не поражает так, как людские страдания. Нет горя большего, чем нищета. Облети мой город, Ласточка, и потом расскажи мне, что ты там видела.

И Ласточка полетела. Она видела, как богатые веселились в своих великолепных домах в то время, как нищие сидели у их ворот. Она летела по темным переулкам и видела бледные лица голодных детей, грустно выглядывавших на темную улицу. Под аркой моста два маленьких мальчика лежали обнявшись, стараясь согреть друг друга.

— Как хочется есть! — жаловались они.

— Не сметь здесь лежать! — крикнул на них полицейский, и они побрели под дождем дальше.

Тогда Ласточка возвратилась и рассказала обо всем Принцу.

— Я покрыт тонким золотом, — сказал Принц, — сними его с меня листок за листком и раздай беднякам. Люди всегда думают, что золото может сделать их счастливыми.

Листок за листком снимала Ласточка со Счастливого Принца, пока он не стал совсем тусклым и серым. Листок за листком носила она беднякам, и много детских щечек порозовело, и дети веселее играли на улицах.

— У нас есть теперь хлеб! — рассказывали они друг другу.

Но вот выпал снег, а за ним пришли морозы. Улицы засеребрились и стали очень красивы; с карнизов крыш, точно хрустальные кинжалики, нависли длинные сосульки; все надели шубы, и, одетые в красное, резвые мальчики стали кататься по льду.

Бедной маленькой Ласточке становилось все холоднее, но она не покидала Принца — она слишком любила его. Она украдкой клевала крошки у дверей булочника и старалась согреться, хлопая крылышками. Но наконец она почувствовала, что час ее близок. В последний раз взлетела она на плечо Принца.

— Прощай, милый Принц, — прошептала она. — Позволь мне поцеловать твою руку.

— Я рад, что ты наконец летишь в Египет, маленькая Ласточка, — сказал Принц, — ты слишком долго оставалась здесь; но поцелуй меня в губы, потому что я люблю тебя.

— Я не в Египет, — сказала Ласточка, — я улетаю в Царство Смерти. Смерть и Сон — родные братья, не правда ли? — И, поцеловав принца в губы, она упала мертвая к его ногам.

В этот самый миг странный треск послышался внутри статуи, будто что-то разбилось: это свинцовое сердце раскололось надвое — должно быть, мороз был слишком силен.

На другой день рано мэр в сопровождении члена городского совета гулял внизу в сквере. Проходя мимо колонны, он взглянул вверх на статую.

— Боже мой, каким ободранным и жалким выглядит наш Счастливый Принц, — сказал он.

— Какой жалкий, в самом деле! — вскричал член совета, всегда бывший верным эхом мэра.

И они приблизились, чтобы лучше рассмотреть статую.

— Рубин выпал из его меча, глаза также исчезли, и на нем нет больше золота, — сказал мэр. — Право, он немногим лучше нищего!

— Немногим лучше нищего, — отозвался советник.

— А в ногах у него мертвая птица, — продолжал мэр. — Право, нам следует издать распоряжение: птицам здесь умирать воспрещается!

И городской секретарь составил объявление соответствующего содержания.

Потом они решили снять статую Счастливого Принца.

— В нем нет больше красоты, а потому нет и пользы, — сказал университетский профессор эстетики.

Статую расплавили в большой печке, и по почину мэра был созван городской совет, чтобы решить, что сделать из этого металла.

— Конечно, мы должны поставить другую статую, — сказал мэр, — и это будет мой собственный бюст.

— Нет, мой, — возражал каждый член совета, и они заспорили.

Когда я в последний раз слышал о них, они все еще продолжали спорить.

— Удивительно! — сказал главный литейщик. — Это расколовшееся свинцовое сердце не хочет плавиться в печке. Надо его выбросить! — И они бросили его в груду мусора, где лежала также и мертвая Ласточка.

— Принеси мне самое ценное, что есть в этом городе, — сказал Господь одному из ангелов; и ангел принес свинцовое сердце и мертвую птицу.

— Твой выбор верен, — сказал Бог, — ибо отныне в Моих райских садах всегда будет щебетать эта птичка, а Счастливый Принц всегда будет воздавать Мне хвалу в Моих сияющих чертогах.

ВЕЛИКАН-ЭГОИСТ

Каждый день после полудня, когда кончались уроки в школе, дети приходили играть в сад Великана.

Это был прекрасный большой сад, густо заросший мягкой травой. Там и сям в траве, точно звезды, мелькали цветы, и двенадцать персиковых деревьев возвышались среди зелени лужаек. Весной все они одевались нежными белыми и розовыми цветами, а осенью приносили обильные плоды. Птицы ютились среди их ветвей и пели так сладко, что дети прерывали свои игры, чтобы их послушать.

— Как хорошо здесь! — говорили они друг другу.

Но вот настал день, когда Великан вернулся домой. Целых семь лет провел он в гостях у своего друга, корнуэльского людоеда. По прошествии этого времени темы их разговоров истощились — они сказали все, что хотели сказать друг другу, и Великан решил возвратиться в свой собственный замок. Первое, что он увидел дома, были дети, играющие в его саду.

— Что вы тут делаете? — закричал он на них грубым голосом, и дети испуганно бросились врассыпную.

— Это мой сад, он мне принадлежит, — сказал Великан, — кажется, это должно бы быть всем понятно, и никто, кроме меня, не смеет играть в нем.

И вот он обнес сад высокой стеной с такой надписью: «Нарушители права собственности будут преследоваться по закону». Великан был большим эгоистом.

С тех пор бедным детям негде было играть. Они пробовали играть на дороге, но она была покрыта пылью и острыми камнями и не понравилась им. После окончания своих уроков они часто бродили вдоль высокой стены и вспоминали про чудный сад.

— Как мы были тогда счастливы! — грустно говорили они.

Настала весна, и вся окрестность украсилась пестрыми цветами, ее оживили маленькие птички. Только в саду жестокосердого Великана еще царила зима. Птицы не захотели распевать там свои песни, так как в нем не видно было детей, а деревья не решались цвести. Однажды хорошенький цветочек высунул из травы свою головку, но, увидев жестокую надпись на стене, преисполнился обидой за детей, спрятался опять в землю и снова заснул. Единственными ценителями распоряжения Великана были снег и мороз.

— Весна позабыла этот сад, — радовались они, — зато мы будем жить здесь круглый год.

Снег накрыл всю траву своим белым покрывалом, а мороз одел серебряным инеем все деревья. Они пригласили в гости северный ветер, и тот не замедлил явиться.

Он весь был укутан мехами и целыми днями завывал по саду, срывая колпаки с печных труб на крыше.

— Это прекрасное местечко, — сказал он, — позовите и град к себе в гости.

И град явился. Каждый день в продолжение трех часов барабанил он по крыше замка, пока не перебил на ней почти всю черепицу, а затем, что было мочи, начинал кружиться по саду. Он был одет в серые одежды, а дыхание его было ледяным.

— Я не могу понять, почему это весна так запоздала, — говорил Великан-эгоист, сидя у окна и глядя на свой холодный побелевший сад. — Надеюсь, что погода скоро изменится.

Но ни весна, ни лето не приходили. Осень принесла с собою золотые плоды во все сады, кроме сада Великана.

— Он слишком большой эгоист, — сказала она.

И в саду Великана всегда стояла зима, и северный ветер, град и мороз водили хороводы.

Однажды утром только что проснувшийся Великан, лежа в своей постели, услышал какую-то чудную музыку. Она так сладко ласкала его ухо. «То королевские музыканты, верно, проходят мимо», — подумал он. На самом же деле это маленькая коноплянка запела под его окном, но он так давно не слышал пения птиц в своем саду, что оно показалось ему теперь лучшей музыкой в мире. Потом град приостановил свой танец над его головой, ветер прервал свои завывания, а через открытое окно до него донесся нежный аромат.

— Кажется, весна наконец настала, — сказал Великан и, вскочив с кровати, выглянул в окно.

И что же он увидел?

Ему представилась чудная картина. Через небольшое отверстие в стене дети пробрались в сад и теперь сидели на ветвях деревьев. На каждом дереве, которое он мог видеть, сидело по маленькому существу. А деревья так обрадовались возвращению детей, что мгновенно покрылись цветами и приветливо кивали ветвями над головками своих гостей. Птицы весело летали и восторженно щебетали, а цветы ласково улыбались из травы. Это было дивное зрелище. Только в одном уголке стояла еще зима. То был самый отдаленный уголок сада. Там стоял маленький мальчик; он не мог дотянуться до ветвей дерева и, горько плача, озирался по сторонам. Бедное дерево все еще было покрыто инеем и снегом, а ветер, завывая, метался над ним.

— Карабкайся, малютка! — говорило дерево, низко нагибая к нему свои ветви; но мальчик был слишком мал.

И сердце Великана вдруг растаяло.

— Каким я был эгоистом! — сказал он. — Теперь я понимаю, почему весна не заглядывала сюда. Я посажу этого бедняжку на верхушку дерева, я разрушу стену, и сад мой навсегда сделается местом детских игр.

Он на самом деле раскаивался в том, что делал до сих пор.

И вот он спустился по лестнице, бесшумно отворил дверь и вышел в сад. Завидев его, дети испугались и бросились бежать, и в сад снова пришла зима. Лишь маленький мальчик остался на месте: глаза его были полны слез, и он не заметил подходившего Великана. А Великан тихо подошел к нему и, осторожно взяв его на руки, посадил на дерево. И дерево вдруг зацвело, птички с пением слетелись к нему, а маленький мальчик протянул свои ручки и, обхватив ими шею Великана, поцеловал его. Другие дети, увидев, что Великан больше не сердится, прибежали обратно, а с ними вернулась и весна.

— Теперь этот сад ваш, дети! — сказал Великан и, взяв большую кирку, разрушил стену. А проходившие на рынок в полдень люди видели, как Великан забавлялся с детьми в этом чудеснейшем из садов.

Целый день играли дети, а вечером пришли к Великану проститься.

— Но где же ваш маленький товарищ, — спросил он их, — мальчик, которого я посадил на дерево? — За тот поцелуй Великану он особенно пришелся по душе.

— Не знаем, — отвечали дети, — он ушел.

— Скажите ему, чтобы он не боялся и обязательно пришел сюда завтра, — сказал Великан.

Но дети ответили, что не знают, где он живет, и прежде никогда его не видали. И печаль овладела Великаном.

Каждый день после школы дети приходили играть с Великаном. Только мальчик, так полюбившийся ему, никогда не появлялся. Великан был добр ко всем детям, но тосковал о своем первом маленьком друге и часто, вспоминая его, говорил:

— Как бы мне хотелось снова его увидеть!

Прошли годы, Великан состарился и одряхлел. Он больше не мог играть, но, сидя в громадном кресле, наблюдал за детьми и любовался своим садом.

— У меня много прекрасных цветов, — говорил он, — но дети прекраснее их.

Однажды зимним утром, одеваясь, он выглянул из своего окошка.

Теперь уже зима не была ему так ненавистна: он знал, что весна просто уснула, а цветы отдыхают.

Вдруг, удивленный, он широко раскрыл глаза. В самом дальнем углу сада стояло дерево, все в нежных белых цветах.

С золотых ветвей его свешивались серебряные плоды, а под ним стоял маленький мальчик, которого так любил Великан.

Охваченный радостью, Великан побежал в сад и бросился к ребенку. Но, подойдя к нему, он весь побагровел от гнева и вскричал:

— Кто посмел тебя ранить?

Ладони ребенка были пробиты гвоздями; такие же раны виднелись на его маленьких ножках.

— Кто же посмел тебя ранить? — кричал Великан. — Скажи мне, я возьму свой большой меч и изрублю его.

— Нет! — отвечало дитя. — Ведь это раны любви.

— Кто ты? — спросил Великан; странное благоговение наполнило его душу, и он преклонил колени пред ребенком.

А дитя улыбнулось Великану и сказало:

— Однажды ты позволил мне играть в твоем саду; сегодня ты пойдешь со мной в мой сад, который называется Раем.

Пришедшие в этот день дети нашли Великана мертвым под цветущим деревом.

ПРЕДАННЫЙ ДРУГ

В одно прекрасное утро большая Водяная Крыса высунула голову из своей норки. У нее были круглые, как бусины, глаза и жесткие серые усы, а длинный хвост напоминал черный резиновый шнур. Маленькие, желтые, похожие на канареек, утята плавали по пруду, а их мать, белая, с ярко-красными лапками, старалась научить их держаться на воде вниз головой.

— Вы никогда не будете приняты в лучшем обществе, если не научитесь стоять на голове, — повторяла она и время от времени показывала, как это делается. Но утята не обращали на нее внимания. Они были еще так юны, что совсем не понимали, что значит лучшее общество.

— Какие непослушные дети, — вскричала Водяная Крыса, — их, право, следует утопить!

— Вовсе нет, — отвечала Утка, — всякое начало трудно, и родители должны быть терпеливы!

— Ах, я не имею понятия о родительских чувствах, — сказала Водяная Крыса. — У меня нет семьи. Я никогда не была замужем, да и совсем не собираюсь этого делать. Любовь, конечно, имеет свои хорошие стороны, но дружба — куда выше. В самом деле, ничего нет благороднее и возвышеннее бескорыстной дружбы!

— А не будете ли вы так добры сказать, каковы, по-вашему, обязанности преданного друга? — спросила зеленая Коноплянка, сидевшая неподалеку на иве и слышавшая разговор.

— Да и я бы тоже хотела это знать, — сказала Утка и, направившись в другой конец пруда, стала там на голову, чтобы еще раз показать детям хороший пример.

— Какой глупый вопрос! — вскричала Крыса. — Я, конечно, ожидаю от моего преданного друга, чтобы он был мне предан!

— А чем бы вы ему ответили? — спросила снова птичка, раскачиваясь на серебристой ветке и хлопая маленькими крылышками.

— Я вас не понимаю, — отвечала Крыса.

— Позвольте мне рассказать вам историю по этому поводу, — предложила Коноплянка.

— Не обо мне ли? — спросила Крыса. — Тогда я буду слушать; я очень люблю быть героиней.

— Она может и вас касаться, — ответила Коноплянка и, слетев вниз, села на скамейку и принялась рассказывать о преданном друге.

— Однажды, — так начала она, — жил-был маленький честный мальчуган, звали его Гансом.

— Он был выдающейся личностью? — спросила Крыса.

— Нет, — отвечала Коноплянка, — в нем не было ничего особенного, кроме доброго сердца и смешного, круглого и добродушного лица. Он жил в маленькой хижине, совершенно один, и ежедневно работал у себя саду. И во всей округе не было сада лучше, чем у него. Там росла турецкая гвоздика и левкой, пастушья сумка и французский бельдежур. Были там и пышные розы, красные и желтые, лиловые крокусы и голубые фиалки. Лилия и сердечник, майоран и васильки, первоцвет и ирисы, нарцисс и розовая гвоздика цвели в изобилии в продолжение многих месяцев; один цветок сменялся другим, радуя глаз и наполняя весь сад нежным ароматом.

У Маленького Ганса было много друзей, но самым преданным из всех был Мельник Гуго. И правда, богатый Мельник был так предан Маленькому Гансу, что никогда не забывал, проходя мимо его сада, перегнувшись через изгородь, нарвать букет цветов или захватить охапку душистых трав; а когда поспевали фрукты, — наполнить свои карманы вишнями и сливами.

— Настоящие друзья должны всем делиться, — говаривал Мельник, а Маленький Ганс кивал головою и улыбался, гордясь, что у него есть друг с такими благородными взглядами.

Соседи же иногда удивлялись, что богатый Мельник никогда ничем не благодарил Ганса, хотя сотни мешков муки были сложены про запас в его мельнице, а на полях паслись шесть молочных коров и большое стадо длинношерстных овец. Но Ганс никогда не задумывался над этим и испытывал величайшее наслаждение, выслушивая красноречивые рассуждения Мельника о бескорыстной и верной дружбе.

Так Маленький Ганс работал в своем саду. Весной, летом и осенью он бывал вполне счастлив; но когда наступала зима и ему нечего было больше продавать на рынке — ни цветов, ни фруктов, то он сильно страдал от холода и голода и нередко ложился в постель, поужинав лишь несколькими сушеными грушами или твердыми орехами. Притом зимой он был так одинок, ведь Мельник не приходил навещать его.

— Мне совсем незачем идти к Маленькому Гансу, пока снег покрывает землю, — говорил Мельник своей жене. — Ведь когда люди терпят нужду, их следует предоставлять самим себе, посетители не должны докучать им. Таков мой взгляд на дружбу, и я не сомневаюсь в том, что прав. Вот я подожду прихода весны и тогда уж навещу Ганса; тогда ему можно будет подарить мне корзину первоцвета, что доставит мальчику большую радость.

— Ты всегда очень заботишься о других, — отвечала ему жена, сидевшая в удобном большом кресле перед приветливо пылавшим в камине огнем, — право, ты очень заботлив. Слушать твои рассуждения о дружбе — чистое наслаждение! Я уверена, что даже священник не мог бы говорить так хорошо, несмотря на то что он живет в трехэтажном доме и носит золотое кольцо на мизинце.

— А нельзя ли позвать Маленького Ганса сюда? — спросил младший сын Мельника. — Если бедному Гансу плохо живется, я отдам ему половину моего супа и покажу ему моих белых кроликов.

— Глупый мальчишка! — вскричал Мельник. — Я не понимаю, какая польза в том, что ты ходишь в школу. Ты, по-видимому, ничему там не выучишься! Да ведь если Маленький Ганс придет сюда и увидит наш пылающий камин, хороший ужин и большие бочки славного красного вина, он, чего доброго, может позавидовать нам, а зависть — ужасное чувство и может испортить всякого. Я же, конечно, не допущу, чтобы Ганс стал хуже. Я его лучший друг и всегда буду следить за тем, чтобы уберечь его от всяких искушений. Кроме того, если бы Ганс пришел сюда, он бы мог попросить у меня в долг муки, а на это я никак не могу согласиться. Мука — одно, а дружба — другое, смешивать эти две вещи не следует. Эти слова и пишутся по-разному, и имеют совершенно разный смысл — кажется, это ясно всякому!

— Как прекрасно ты говоришь, — заметила жена Мельника, выпивая залпом большой стакан подогретого эля. — На меня даже нападает дремота: совсем как в церкви!

— Многие люди хорошо поступают, — отвечал Мельник, — но очень немногие хорошо говорят; это значит, что говорить гораздо труднее, чем действовать, и что слова более ценны, чем дело, — и он сурово посмотрел через стол на своего маленького сына, который почувствовал себя совершенно пристыженным, опустил голову, покраснел и начал ронять слезы в чай. Но, вспомнив, что он был так еще мал, вы, наверное, простите его...

— И это конец истории? — спросила Водяная Крыса.

— Конечно, нет, — отвечала Коноплянка, — это только начало.

— В таком случае, вы совсем отстали от века, — заявила Водяная Крыса. — Всякий хороший рассказчик теперь начинает с конца, потом переходит к началу и заканчивает серединой. Это новая метода. Я слышала об этом от одного критика, который недавно гулял здесь вокруг пруда с каким-то молодым человеком. Он очень много распространялся по этому поводу и должен быть прав уже потому, что у него были синие очки и плешивая голова, и на всякое замечание юноши он презрительно замечал: «Глупости!» Но, пожалуйста, продолжайте ваш рассказ. Мне чрезвычайно нравится

Мельник. Я сама преисполнена высоких чувств и очень ему симпатизирую.

— Хорошо, — сказала Коноплянка, прыгая с ноги на ногу. — Как только прошла зима и первоцвет начал развертывать свои бледно-желтые звездочки, Мельник объявил своей жене, что пойдет навестить Маленького Ганса.

— Ах, какое у тебя чудное сердце! — вскричала жена. — Ты всегда думаешь о других. Смотри не забудь взять большую корзинку для цветов.

И вот Мельник, закрепив крылья своей мельницы крепкой железной цепью, с корзинкой в руке спустился с холма в долину.

— Здравствуй, Маленький Ганс, — сказал он.

— Здравствуйте, — отвечал Ганс, нагнувшись над своей лопатой и широко улыбаясь.

— Ну как ты провел зиму?

— Вы очень добры, что спрашиваете об этом, — воскликнул Ганс, — мне подчас приходилось тяжело, но теперь, когда пришла весна, я снова счастлив, да и мои цветочки тоже.

— Зимой мы часто вспоминали о тебе, Ганс, и думали о том, как ты поживаешь.

— Вы очень добры, — повторил Ганс, — а я уже думал, что вы совсем забыли меня.

— Ганс, ты меня удивляешь, — сказал Мельник, — друзей не забывают. В этом и состоит прелесть дружбы; но я боюсь, что ты никогда не поймешь поэтической стороны жизни. Кстати, как хорош твой первоцвет.

— Да, он действительно красив, — согласился Ганс, — и как хорошо, что его у меня много. Я отнесу эти цветы на рынок и продам дочери бургомистра, а на вырученные деньги выкуплю свою тачку.

— Выкупишь тачку? Кажется, ты хочешь сказать, что заложил свою? Неужели ты сделал такую глупость?

— Дело в том, что мне пришлось это сделать. Видите ли, эта зима была очень тяжелая для меня, и у меня совсем не было денег, чтобы купить хлеба. Поэтому я сначала заложил серебряные пуговицы от моей праздничной куртки, потом мою серебряную цепочку, потом большую трубку и, наконец, мою тачку. Но теперь я все это снова выкуплю.

— Ганс, — сказал Мельник, — я дам тебе свою тачку; она не совсем исправна — один бортик сломан и со спицами тоже что-то неладно; но все-таки я дам ее тебе. Я знаю, что это чрезвычайно великодушно с моей стороны, и многие назвали бы меня безумным за то, что я отдаю ее, но я не таков, как другие. Я думаю, что великодушие — это основа дружбы, и, кроме того, я купил себе новую тачку. Ты можешь быть спокоен: я дам тебе мою тачку.

— Право, это очень великодушно с вашей стороны, — сказал Маленький Ганс, и его забавное круглое лицо засияло от удовольствия. — Я могу легко починить ее, у меня как раз есть доска!

— Доска? — обрадовался Мельник. — А мне как раз нужна доска для крыши моей риги. В ней образовалась большая дыра, и все зерно отсыреет, если я не заделаю ее. Как кстати ты упомянул о доске! Замечательно, право: одно доброе дело сейчас же порождает другое. Я дам тебе тачку, а ты мне отдашь свою доску. Конечно, тачка стоит гораздо дороже, чем доска, но истинная дружба никогда не считается с такими пустяками. Пожалуйста, найди твою доску, и я сегодня же починю свою ригу.

— Конечно! — И Маленький Ганс побежал в сарай и притащил доску.

— Э, да она не очень велика, — сказал Мельник, взглянув на нее, — я боюсь, что после починки моей крыши тебе ничего не останется для ремонта тачки; но, конечно, это не моя вина. Ну а теперь, когда я обещал тебе тачку, ты, наверное, дашь мне цветов. Вот корзинка, смотри, наполни ее доверху.

— Доверху? — немного опечалился Маленький Ганс. Корзина была очень велика, и он знал, что если наполнит ее доверху, то у него не останется цветов для продажи, а ему так хотелось вернуть свои серебряные пуговицы!

— Право, — продолжал Мельник, — мне кажется, что за тачку я могу попросить у тебя немного цветов. Может быть, я ошибаюсь, но я думаю, что дружба, истинная дружба совершенно свободна от какого бы то ни было эгоизма.

— Мой дорогой друг, мой лучший друг! — воскликнул Ганс. — Я с радостью отдам вам все цветы моего сада. Я предпочитаю лучше заслужить ваше одобрение, чем вернуть свои серебряные пуговицы. — И, срезав все свои красивые цветы, он уложил их в корзину Мельника.

— Прощай, Маленький Ганс, — небрежно проронил Мельник, подымаясь на гору с доской на плече и корзинкой цветов в руках.

— Прощайте! — крикнул Ганс и весело продолжил копать землю: он был так рад тачке.

На другой день Ганс, занятый подвязкой жимолости, услышал голос Мельника, зовущий его с дороги. Поспешно спрыгнув с лестницы, мальчик бросился в конец сада и перегнулся через забор.

Там стоял Мельник с большим мешком муки на спине.

— Милый Маленький Ганс, — сказал он, — не снесешь ли ты вместо меня этот мешок на рынок?

— О, мне очень жаль, — отвечал Ганс, — но я занят сегодня. Мне надо подвязать все мои вьющиеся растения, полить все мои цветы и выполоть траву.

— Однако, — возразил Мельник, — после того, как я обещал тебе свою тачку, ты поступаешь не по-дружески, отказывая мне.

— О, не говорите так! Я ни за что не соглашусь поступить не по-дружески. — И, быстро надев шапку, Маленький Ганс уже шагал к городу с большим мешком на плечах.

День был очень жаркий, дорога покрыта пылью и, прежде чем Ганс успел достигнуть шестой мили, он почувствовал сильную усталость и должен был сесть отдохнуть. Как бы то ни было, он храбро продолжил путь и наконец пришел на рынок. Спустя некоторое время мальчику удалось продать муку за очень хорошую цену, и он немедленно отправился домой, опасаясь встречи с разбойниками, если бы подождал до вечера.

«Сегодня был трудный день, — подумал Ганс, ложась в постель, — но я рад, что не отказал Мельнику, потому что он мой лучший друг и, кроме того, он подарит мне свою тачку».

На другой день рано утром Мельник пришел за деньгами, но Маленький Ганс, утомившийся накануне, еще лежал в постели.

— Честное слово, ты очень ленив, — заявил Мельник. — Право, помня, что я дал тебе свою тачку, ты мог бы работать усерднее. Леность — большой порок, и я, конечно, не хочу, чтобы кто-нибудь из моих друзей ленился или любил спать. Ты не должен сердиться за мою откровенность. Конечно, я бы не стал говорить так, если бы не был твоим другом. Но что за польза в дружбе, если не высказывать того, что думаешь. Каждый может говорить приятные и лестные вещи, и только верный друг говорит неприятное, не считаясь с тем, что это может обидеть. И если он истинный друг, то избирает этот путь, будучи уверен, что принесет этим пользу.

— Мне очень стыдно, — сказал Маленький Ганс, протирая глаза и поспешно снимая свой ночной колпак, — но я так устал вчера, и мне хотелось полежать еще немножко и послушать, как поют птицы. Знаете ли, после того как я их послушаю, мне всегда работается лучше.

— Ну, я рад этому, — сказал Мельник, хлопая Маленького Ганса по плечу, — я как раз хочу взять тебя на мельницу, чтобы ты починил крышу на моей риге.

Бедный Маленький Ганс должен был поработать в своем саду: его цветы не были политы уже два дня, но ему не хотелось отказывать Мельнику, своему лучшему другу.

— Вы думаете, я поступил бы не по-дружески, сославшись на то, что занят? — спросил он робким, смущенным голосом.

— Право, я не думаю, — отвечал Мельник, — что прошу у тебя слишком многого после того, как я обещал тебе мою тачку; но, конечно, если ты отказываешься, я пойду и сам сделаю это.

— Нет, ни в каком случае, — вскричал Маленький Ганс, вскочил с кровати, оделся и пошел чинить крышу.

Он работал там целый день до захода солнца, а вечером Мельник пришел посмотреть, как идет работа.

— Ну что? Заделал ты дыру в крыше, Ганс? — закричал Мельник веселым голосом.

— Работа совсем окончена, — отвечал мальчик, спускаясь с лестницы.

— Ах, — сказал Мельник, — нет ничего более приятного, как потрудиться для другого.

— Конечно, это наслаждение — слушать вас, — отвечал Маленький Ганс, садясь и вытирая пот со лба, — это большое наслаждение. Но я боюсь, что у меня никогда не будет таких возвышенных мыслей, как у вас.

— О, это придет, — сказал Мельник, — но ты должен об этом позаботиться. До сих пор ты знал только практику дружбы, когда-нибудь овладеешь и теорией.

— Вы в самом деле так думаете? — спросил Маленький Ганс.

— Я в этом не сомневаюсь, — отвечал Мельник. — Ну а теперь, когда ты починил крышу, тебе бы следовало пойти домой и отдохнуть; завтра ты должен будешь отвести в горы моих овец.

Бедный Маленький Ганс не смел ничего возразить на это, и на следующее утро Мельник согнал своих овец, и Ганс отправился с ними в горы. На то, чтобы дойти туда и обратно, ему понадобился целый день, а вернувшись, он был так утомлен, что уснул в своем кресле и проспал до самого рассвета.

«Как хорошо я поработаю в своем саду», — подумал он проснувшись и сейчас же принялся за дело.

Но позаботиться как следует о своих цветах ему никак не удавалось, потому что его друг Мельник то и дело заходил к нему, посылая мальчика по поручениям или требуя его помощи на мельнице. Бедный Маленький Ганс очень горевал о своих заброшенных цветах, но утешал себя сознанием, что Мельник его лучший друг. Кроме того, он постоянно вспоминал о необыкновенном великодушии Мельника, обещавшего ему тачку.

Так и работал Ганс на Мельника, который продолжал высокопарно разглагольствовать о дружбе. Все его изречения Ганс записывал в тетрадку и перечитывал их по ночам, стараясь заучить.

Однажды вечером, сидя перед своим очагом, Маленький Ганс услышал громкий стук в дверь. Ночь была ненастной, ветер так страшно завывал вокруг, что сначала мальчик принял этот стук за шум бури. Но вот удары повторились, затем еще и еще, и наконец посыпались непрерывно.

«Верно, это какой-нибудь бедный путник», — подумал Ганс и пошел отворить дверь.

На пороге стоял Мельник с фонарем в одной руке и с длинной палкой в другой.

— Милый Маленький Ганс, — сказал он, — я в большом горе. Мой мальчик упал с лестницы и ушибся; я бегу за доктором. Но он живет так далеко, а ночь такая ненастная; и вот мне пришло в голову, что ты можешь сходить за ним вместо меня. Ты знаешь, ведь я хочу дать тебе мою тачку, и простая порядочность обязывает тебя сделать что-нибудь и для меня.

— Конечно! — воскликнул Ганс. — Я очень ценю то, что вы обращаетесь именно ко мне, и сейчас же отправлюсь в путь. Но я попрошу у вас фонарь, а то ночь такая темная, что я боюсь свалиться в какую-нибудь канаву.

— Как жаль, — отвечал Мельник, — но это мой новый фонарь, и если с ним что-нибудь случится, это будет большим убытком для меня.

— Ну хорошо, я обойдусь и без него, — согласился Маленький Ганс и, накинув свою шубу, теплую красную шапку и повязав горло шарфом, пустился в дорогу.

Бушевала ужасная буря! Ночь была так темна, что Ганс ничего не видел перед собою, а сильный ветер чуть не сбивал его с ног. Однако он храбро шел вперед и после трех часов ходьбы добрался до дома доктора и постучался в дверь.

— Кто там? — закричал доктор, высовывая голову из окна своей спальни.

— Это я, Маленький Ганс, господин доктор.

— Что же тебе надо, Маленький Ганс?

— Сын Мельника упал с лестницы и расшибся; Мельник просит вас сейчас же прийти к нему.

— Хорошо! — сказал доктор. Затем, приказав оседлать лошадь и подать себе большие сапоги и фонарь, он вышел на улицу и поехал в направлении дома Мельника, а Маленький

Ганс побрел вслед за ним. Между тем буря все усиливалась, дождь лил как из ведра, Ганс не видел, куда идет, и постепенно отставал от лошади. В конце концов он сбился с дороги, попал в глубокое болото и утонул в нем. На следующий день тело его нашли пастухи в большой яме, залитой водой, и принесли к его дому.

Все соседи пришли на похороны Маленького Ганса, которого очень любили, но больше всех горевал Мельник.

— Так как я был его лучшим другом, то мне подобает идти первым, — заявил он, и, идя во главе процессии в длинной черной одежде, он время от времени утирал глаза большим носовым платком.

— Всем нам будет не хватать Маленького Ганса, — сказал кузнец, когда, после окончания похорон, все провожавшие сидели в опрятной гостинице и пили вино, заедая его сладкими пирожками.

— Для меня, во всяком случае, это большая потеря, — отвечал Мельник. — Как же! Я даже обещал ему мою тачку, а теперь не знаю, что с ней делать. Дома она только место занимает, а между тем она пришла в такое состояние, что нечего и думать продать ее! Без сомнения, я никогда уже больше не вздумаю отдать что-нибудь другим. За свою доброту всегда бываешь наказан.

— Ну... — спросила Водяная Крыса после долгой паузы.

— Это конец, — сказала Коноплянка.

— А что же стало с Мельником? — снова полюбопытствовала Крыса.

— О, не знаю, — ответила Коноплянка, — да и, право, не хочу знать!

— В таком случае совершенно ясно, что вы очень черствы, — заявила Крыса.

— Боюсь, что вы не совсем поняли мораль этой истории, — заметила Коноплянка.

— Что? — пропищала Крыса.

— Мораль.

— Вы хотите сказать, что эта история имеет мораль?

— Конечно, — сказала Коноплянка.

— Право, — заметила Крыса сердитым тоном, — вы должны были предупредить меня об этом до начала рассказа. Если бы вы это сделали, я, конечно, не стала бы вас и слушать, я бы просто сказала «глупости», как говорил критик. Впрочем, я могу сказать это и теперь. — И, выкрикнув на высоких нотах «глупости!», она быстро взмахнула хвостом и исчезла в своей норе.

— А как вам нравится Водяная Крыса? — спросила Утка, плывя обратно. — У нее очень широкие взгляды, но, что касается меня, я преисполнена материнских чувств и не могу без слез смотреть на убежденную старую деву.

— Я боюсь, что не угодила ей, — отвечала Коноплянка. — Дело ведь в том, что я рассказала ей историю с моралью.

— Ах, это всегда бывает опасно! — сказала Утка. И я с ней совершенно согласен.

СОЛОВЕЙ И РОЗА

— Она сказала, что будет танцевать со мной, если я принесу ей алую розу, — воскликнул молодой Студент, — но в моем саду нет ни одной красной розы!

Соловей услышал это, сидя в своем гнезде на дереве, столетнем дубе, и с изумлением выглянул из листвы.

— Ни одной красной розы! — восклицал юноша, и его чудные глаза наполнились слезами. — Ах, от каких пустяков зависит иногда счастье! Я прочитал все, что когда-либо писали мудрецы, я постиг тайны философии, но жизнь моя может быть разбита, потому что у меня нет красной розы!

— Вот он наконец-то, настоящий влюбленный, — сказал Соловей. — Ночь за ночью пел я о нем, хотя и не знал его; от зари до зари рассказывал я его историю звездам — и вот он предо мною. Его волосы темнее, чем цвет гиацинта, а губы алеют, как роза, которую он ищет; но лицо его побледнело от страсти и стало белее слоновой кости, а горе наложило свою печать на его чело.

— Завтра принц дает бал, — шептал юный Студент, — и моя милая будет в числе гостей. Если я достану ей алую розу, она будет танцевать со мной до рассвета. В награду за этот цветок ее головка будет покоиться на моем плече, я буду держать ее в объятиях, и рука моя будет сжимать ее руку. Но у меня в саду нет красных роз, и на этом вечере я останусь один: она пройдет мимо, не удостоит меня взглядом, и сердце мое разорвется от горя.

— Да, это настоящий влюбленный, — сказал Соловей, — то, о чем я пою, он переживает; то, что для меня радость, для него — печаль. Да, любовь — непостижимое чувство. Она дороже изумрудов и благороднее опалов. Ее не купить за жемчуга и за гранаты; она не выставляется в витринах, не продается в магазинах и не может быть оценена за деньги.

— Оркестр будет греметь на хорах, — продолжал горевать Студент, — а моя милая будет танцевать под звуки арф и скрипок. Она танцует так легко, едва касаясь пола; придворные в пышных нарядах будут толпиться вокруг нее. А со мною она танцевать не будет, так как я не могу достать для нее красную розу! — и, бросившись на траву, он закрыл лицо руками и заплакал.

— О чем он плачет? — спросила пробегавшая мимо маленькая Ящерица, помахивая хвостиком.

— О чем, в самом деле? — поинтересовалась Бабочка, порхавшая в солнечных лучах.

— О чем? — прошептала своему соседу Маргаритка тихим, нежным голосом.

— Он плачет о красной розе, — сказал Соловей.

— О красной розе! — вскричали все хором. — Как это смешно! — И маленькая Ящерица без стеснения засмеялась.

Но Соловей, понимавший горе Студента, молча сидел на дубе, размышляя о тайне любви.

Вдруг он расправил свои коричневые крылышки и взвился в воздух. Словно тень, промелькнул он в листве и бесшумно полетел через сад.

Посреди зеленой лужайки рос пышный Розовый Куст; Соловей направился к нему и опустился на одну из его ветвей.

— Дай мне красную розу, — попросил он, — и я спою тебе мою нежную песню!

Но Куст покачал головой.

— Мои розы белее снега на горных вершинах, — отвечал Куст, — они белы, как пена морская. Иди к моему брату, что растет возле солнечных часов, может быть, он исполнит твою просьбу.

И Соловей полетел к кусту у солнечных часов.

— Дай мне красную розу, и я спою тебе мою звонкую песню, — обратился он к нему.

Но Куст отвечал, качая головой:

— Мои розы желтее цветов златоцвета, украшающих поле, пока их не срежет коса, они желты, как волосы морской девы, что сидит на янтарном троне в глубине океана. Но лети к моему брату под окном Студента: он, может быть, даст тебе то, о чем ты просишь.

И Соловей полетел дальше, к Розовому Кусту под окном Студента.

— Дай мне красную розу, и я спою тебе свою самую нежную песню!

Но и этот Куст покачал головой.

— Мои розы краснее кораллов, колеблющих свои веера в глубинах морских; они красны, как нежные лапки голубки. Но зима сковала мою кровь, мороз убил мои бутоны, буря поломала ветви, и мне не суждено цвести в этом году.

— Одну красную розу — это все, что я хочу, — молил Соловей, — только одну розу! Неужели невозможно ее раздобыть?

— Есть один способ, — отвечал Розовый Куст, — но он так ужасен, что я не осмеливаюсь сказать тебе.

— Говори, — настаивал Соловей, — я не испугаюсь.

— Если хочешь добыть красную розу, ты должен создать ее из звуков музыки при лунном сиянии и окрасить ее кровью твоего собственного сердца. Пронзив грудь моим шипом, ты должен петь мне всю ночь до зари, пока шип не проколет твое сердце и твоя кровь, перелившись в меня, не воскресит во мне жизнь.

— Смерть за красную розу — очень дорогая цена! — вскричал Соловей. — Каждый дорожит своей жизнью. Так привольно жить в зеленом лесу и любоваться солнцем в его золотой колеснице и луной в жемчужном уборе. Сладко упиваться ароматом боярышника... А как красивы колокольчики, прячущиеся в долинах, и вереск, цветущий на холмах. Но любовь краше жизни, и что стоит сердце птицы в сравнении с сердцем человека?

Расправив свои коричневые крылышки, Соловей поднялся в воздух. Словно тень, промчался он по саду и тихо опустился в листву.

Студент все еще лежал в траве, на том же месте, и слезы еще стояли в его прекрасных глазах.

— Не печалься, — закричал ему Соловей, — ободрись, у тебя будет красная роза! Я создам ее из музыки при лунном сиянии и окрашу ее кровью моего собственного сердца. В награду я прошу только обещания верно любить. Любовь глубже самой глубокой мудрости и сильнее самого несокрушимого могущества. На огненных крыльях летит она и зажигает сердца. Уста ее сладки, как мед, и дыхание ее благоухает, как мирра.

Студент, прислушиваясь, приподнялся в траве; но язык птички был ему непонятен: ведь он знал только то, что написано в книгах.

Зато понял старый Дуб и опечалился: он был очень привязан к птичке, свившей гнездо в его ветвях.

— Спой же мне свою последнюю песню, — прошептал он, — мне будет так одиноко без тебя!

И Соловей запел для старого Дуба, и голос его был подобен журчанию воды, падающей в серебряную урну. Когда он смолк, Студент встал и вынул из кармана записную книжку и карандаш.

— Бесспорно, он мастер формы, — сказал он сам себе, идя домой. — Этого у него не отнять; но есть ли в нем чувство? Думаю, что нет. Да, он похож на большинство артистических натур. Он олицетворяет изящество, но без внутреннего тепла. Он бы не пожертвовал собой для других. Он думает лишь о музыке, а искусство — эгоистично, это всем известно. Все же надо сознаться, что его трели прекрасны. Как жаль, что в них нет смысла и они лишены практического значения.

И он вошел в свою комнату, бросился на кровать и стал думать о своей возлюбленной; но вскоре заснул. А когда луна озарила небосклон, Соловей полетел к Розовому Кусту и прижался грудью к его шипу. Так пел он всю ночь, а хрустально-холодная луна слушала его. Всю ночь, пока он пел, острый шип все глубже вонзался ему в грудь, постепенно высасывая живительную кровь.

Сначала он пел о нежной привязанности мальчика и девочки. И на верхнем сучке деревца расцветала чудная роза, лепесток развертывался за лепестком, по мере того как одна песня сменяла другую. Вначале роза была бледна, как туман, что стелется над рекой, как утренняя заря, и серебрилась, словно крылья рассвета. Как розовая тень на серебряном стекле зеркала, как розовый отблеск на поверхности воды — так нежна была роза, что расцветала на верхней ветке Куста. Но вот Куст заставил Соловья крепче прижаться к шипу.

— Прижмись крепче, маленькая птичка, — кричал он, — иначе день наступит раньше, чем роза успеет расцвести.

И Соловей сильней прильнул к шипу грудью, а песнь становилась все звонче и нежнее, воспевая любовь юноши и девушки.

И едва заметный румянец разлился по лепесткам розы, как лицо жениха, целующего свою невесту. Но шип еще не проник в сердце Соловья, и роза еще не ожила — только кровь соловьиного сердца вызывает к жизни сердце розы.

И Куст снова потребовал, чтобы Соловей еще сильнее прильнул к нему.

— Прижмись сильнее, Соловушка, — кричал он, — или роза до утра не успеет расцвести!

Соловей придвинулся ближе, шип вонзился ему в сердце, и лютая боль зажглась в нем. Острее и острее становилась мука, и все страстнее лилась песня, рассказывая о любви, освященной смертью, о той любви, которая не умирает в могиле.

И стала роза алой, подобно утренней заре на востоке. Пурпуром зарделись ее лепестки и, как рубин, покраснело ее сердце.

Но голос Соловья вдруг ослаб, крылья затрепетали, и глаза подернулись пеленой. Слабее звучала теперь песня, и что-то клокотало у него в груди.

Наконец прозвучала последняя трель. Бледная луна услышала ее и, позабыв о рассвете, застыла на небе. Красная роза задрожала в экстазе и развернула свои лепестки навстречу холодному утреннему ветру. Эхо унесло этот звук к своим багряным пещерам в холмах и пробудило спавших пастухов. Он отозвался в прибрежных тростниках, наперегонки понесших его к морю.

— Смотри, смотри, — вскричал Куст, — роза расцвела! Но Соловей не ответил, он лежал в высокой траве мертвый, с сердцем, пронзенным шипом.

В полдень Студент, отворив окно, выглянул в сад.

— Какое счастье! Вот она, алая роза! Я никогда в жизни не видал ничего подобного. Она дивно хороша, я уверен, что у нее длинное латинское название! — И, протянувшись, он сорвал ее.

Схватив шляпу, он побежал к дому профессора, держа цветок в руке.

Дочь профессора сидела у порога, разматывая клубок голубого шелка, а ее маленькая собачка спала у ее ног.

— Вы обещали танцевать со мною, если я достану вам красную розу! — закричал Студент. — Вот самая красная из роз на свете. Вы приколете ее сегодня вечером к вашей груди, и во время танцев она расскажет вам, как я люблю вас!

Но девушка нахмурилась и сказала:

— Я боюсь, что она не подойдет к моему платью; и, кроме того, племянник Чемберлена прислал мне настоящие драгоценности, а всякий знает, что они стоят гораздо дороже цветов.

— Как вы неблагодарны! — воскликнул сердито Студент и бросил розу на улицу; она упала на мостовую, а проезжавший мимо экипаж смял ее своим колесом.

— Неблагодарна? — вскричала девушка. — А я скажу вам, что вы очень дерзки. Да кто вы такой, всего-навсего простой студент. Я думаю, что у вас даже нет серебряных пряжек на башмаках, как у племянника Чемберлена! — И, встав со стула, она ушла в дом.

— Какая глупость — эта любовь! — сказал Студент уходя. — Она и вполовину не так полезна, как логика, потому что ничего не доказывает, вызывает несбыточные надежды и заставляет верить в то, что не заслуживает доверия. Она очень непрактична, а в наш век быть практичным — это все. Лучше я снова примусь за философию и метафизику.

И, вернувшись в свою комнату, он достал большую пыльную книгу и стал ее читать.

ДУХ КЭНТЕРВИЛЛЯ 

I

Мистер Хирам Отис, американский посол, покупал Кэнтервилльский замок. Все считали, что он делает очевидную глупость: в замке, без сомнения, есть привидение.

Сам лорд Кэнтервилль, человек честный до щепетильности, счел себя не вправе скрыть от мистера Отиса это обстоятельство перед окончанием сделки.

— Мы сами не живем в этом замке, — сказал лорд Кэнтервилль, — с тех пор как с двоюродной моей бабушкой, вдовствующей герцогиней Болтон, внезапно сделались судороги, от которых она никогда не смогла оправиться: одеваясь, она увидела, что какой-то скелет кладет ей на плечи свои руки. Должен предупредить вас, мистер Отис, что дух и теперь еще является членам семьи Кэнтервилль. Его видел и преподобный Август Дампир, пастор нашей общины, магистр Королевского колледжа в Кембридже. После несчастья с герцогиней от нас ушла вся прислуга, а леди Кэнтервилль часто не могла ночью уснуть от разных шорохов, доносившихся из коридора и библиотеки.

— Милорд, — ответил посол, — я покупаю у вас весь дом с обстановкой и духа беру в придачу; в моей передовой стране есть все, что можно купить за деньги, и, глядя на нашу бойкую молодежь, которая оставляет вас без лучших оперных примадонн и актрис, я скажу вам вот что: если бы в Европе действительно оказалось нечто вроде привидения, оно бы давным-давно было по ту сторону океана, в каком-нибудь музее или в разъездном паноптикуме.

— Боюсь, что привидение все же существует, — сказал лорд Кэнтервилль с улыбкой, — даже если оно и отклоняло до сих пор предложения ваших импресарио: вот уже триста лет — с 1584 года, если быть точным, — о нем знают все: оно появляется каждый раз незадолго до смерти кого-нибудь из членов нашей семьи.

— Обычно в таких случаях приходит домашний врач, милорд. Нет, привидений не бывает, и, смею думать, что законы природы нельзя отменить даже в интересах британской аристократии.

— В Америке просвещенный взгляд на вещи, — ответил лорд Кэнтервилль, не совсем, видимо, поняв последнее замечание мистера Отиса. — И если привидение вас не стесняет, то дело улажено. Но не забудьте — я вас предупредил.

Через несколько недель покупка состоялась, и по окончании сезона посол с семьей переехал в замок Кэнтервиллей. Когда миссис Отис звалась еще мисс Лукрецией Р. Таппан (Нью-Йорк, 53-я Западная улица), она славилась своей красотой; теперь это была все еще очень привлекательная дама средних лет с прекрасными глазами и безупречным профилем. Многие американки, покинув родину, начинают со временем изображать хронически больных, принимая это за признак европейской утонченности, но миссис Отис не сделала этой ошибки: она обладала прекрасным телосложением и выдающейся предприимчивостью. Она была, таким образом, во многих отношениях настоящей англичанкой и недурным примером того, что теперь у нас с Америкой нет разницы ни в чем, кроме, конечно, языка. Старший сын ее, которого родители в приливе патриотизма назвали Вашингтоном, — о чем он всю свою жизнь сожалел, — был красивым молодым блондином, без сомнения будущим дипломатом, так как в течение трех зим дирижировал кадрилью в казино Ньюпорта и даже в Лондоне слыл превосходным танцором. У него было всего две слабости: гардении и Готский альманах[14]; в остальном же он был необычайно рассудителен. Мисс Виргиния Отис была пятнадцатилетней девочкой, миловидной и грациозной, как молодая серна, с чудными ясными голубыми глазами. Замечательная наездница, она как-то устроила скачку со старым лордом Бильтоном вокруг Гайд-парка и обошла его на полтора корпуса перед самой статуей Ахиллеса; этим она так восхитила юного герцога Чеширского, что в ту же минуту он сделал ей предложение и вечером того же дня, весь в слезах, был отправлен в свою школу в Итоне. Потом шли близнецы — два прелестных мальчика, единственные, за исключением, конечно, главы дома, республиканцы в семье.

Восемь миль отделяют замок Кэнтервилль от ближайшей железнодорожной станции в Аскоте, и мистер Отис заблаговременно вызвал за семьей экипаж. Ехать было весело. Воздух в этот чудный июльский вечер был напоен запахом сосен. То тише, то громче доносился издалека нежный голос лесной горлинки, и пестрый фазан, пробираясь в зарослях папоротника, показывался иногда у самой дороги. Любопытные белки смотрели с высоких деревьев на проезжавших американцев, а дикие кролики стремительно неслись через низкую поросль по мшистым кочкам, высоко задрав белые хвостики. Но как только экипаж въехал в парк Кэнтервилльского замка, небо вдруг заволокло темными облаками; стало вдруг тихо: стая галок молча пролетела над их головами. Они не доехали еще до дому, как стали падать тяжелые капли дождя.

На крыльце их встретила старая женщина, в черном шелковом платье, белом чепце и переднике. Это была миссис Эмни, экономка замка. Леди Кэнтервилль настоятельно просила миссис Отис оставить миссис Эмни в прежней должности. Она перед каждым низко присела и по старинному странному обычаю проговорила: «Добро пожаловать в замок Кэнтервилль».

Они прошли в дом и через прекрасную старинную залу времен Тюдоров попали в библиотеку, длинную низкую комнату с обшивкой из черного дерева и большим витражным окном. Здесь был подан чай; хозяева, сняв пальто, уселись и стали осматриваться; миссис Эмни разливала чай.

Вдруг миссис Отис заметила большое красное пятно на полу, как раз перед камином, и сказала миссис Эмни:

— Смотрите, здесь что-то пролили.

— Да, сударыня, — ответила старая экономка шепотом, — на этом месте пролилась кровь.

— Какой ужас! — воскликнула миссис Отис. — Я не желаю, чтобы в комнатах были пятна крови. Велите его смыть сейчас же.

Старушка улыбнулась и ответила тем же тихим, загадочным голосом:

— Это кровь леди Элеоноры Кэнтервилль, которую на этом самом месте убил сэр Симон де Кэнтервилль, ее супруг, в 1575 году. Сэр Симон жил потом еще девять лет и вдруг исчез при очень загадочных обстоятельствах. Тела так и не нашли, но грешный дух его и теперь еще бродит по замку. Это несмываемое пятно поражает всех туристов, его нельзя уничтожить.

— Что за глупости! — воскликнул Вашингтон Отис. — Универсальное средство Пинкертона выведет его в одну минуту. — И не успела испуганная экономка удержать юношу, как он уже стоял на коленях и тер пятно на полу чем-то вроде фабры для усов. Пятно исчезло.

— О, я был уверен в «Пинкертоне»! — с торжеством вскричал он, обернувшись к родным. Но едва он произнес это, темную комнату резко осветила яркая вспышка молнии, и оглушительный удар грома заставил всех вскочить со своих мест. Миссис Эмни упала в обморок.

— Какой отвратительный климат, — спокойно сказал американский посол, зажигая новую сигару. — Эта допотопная страна так густо населена, что на всех не хватает даже приличной погоды. Эмигрировать — это все, что остается англичанам.

— Друг мой Хирам, — произнесла миссис Отис, — что нам делать с женщиной, которая страдает обмороками?

— Вычти из ее жалованья, как за битье посуды, и это не повторится, — сказал посол.

И действительно, миссис Эмни вскоре пришла в себя. Но, несомненно, она была очень взволнована и предупредила миссис Отис, что ее дому грозит беда.

— Сударь, — сказала она, — я своими глазами видела такие вещи, что у всякого доброго христианина волосы стали бы дыбом; Господи, были ночи, когда я глаз не смыкала, такие ужасы здесь происходили.

Но хозяин и хозяйка успокоили женщину, объяснив, что не боятся привидений, и старая экономка, призвав благословение небес на своих новых господ и попросив прибавки жалованья, вся дрожа, ушла в свою комнату.

II

Буря пробушевала всю ночь, но больше не случилось ничего особенного. Однако утром, когда семья сошла вниз к завтраку, страшное пятно оказалось на том же месте.

— Не думаю, чтобы в этом было виновато мое средство, — сказал Вашингтон, — его я всегда применял с успехом, следовательно, это дело рук привидения.

Он опять стер пятно, но назавтра оно появилось снова; то же случилось и послезавтра, хотя мистер Отис вечером собственноручно запер библиотеку, а ключ спрятал в карман. Все семейство было заинтересовано, мистер Отис стал подумывать, не слишком ли скептически он относился к привидениям, и выразил желание сделаться членом психологического общества, а Вашингтон написал длинное письмо господам Мейр и Подмор о неустранимости кровяных пятен в случае их связи с преступлением. В наступившую затем ночь всякое сомнение в существовании привидений было навсегда отброшено.

Днем вовсю жарило солнце, и с наступлением вечерней прохлады все семейство отправилось гулять. Вернулись они домой только к девяти часам. Был подан ужин. Разговор вовсе не касался привидений, и, следовательно, не было главной причины той повышенной восприимчивости, которая обыкновенно предшествует таким чудесам. Темы разговоров, как мне потом сообщила миссис Отис, были самые обычные для просвещенных американцев из высшего общества, например, говорили о бесконечном превосходстве мисс Фанни Давенпорт как актрисы над Сарой Бернар; о том, что невозможно найти гречневое печенье даже в лучших домах Англии; о значении Бостона в формировании мировой души; об удобстве системы льготного провоза багажа на железных дорогах и, наконец, о приятной мягкости нью-йоркского выговора в противовес лондонскому. Ничего сверхъестественного не затрагивали, о сэре Симоне Кэнтервилле не было и речи. В одиннадцать часов разошлись, а через полчаса дом уже погрузился во мрак.

Но вскоре мистер Отис проснулся, услыхав шум в коридоре. За дверью был слышен звон металла — и все ближе и ближе. Посол сейчас же встал, зажег свечу и посмотрел на часы. Было ровно час. Мистер Отис оставался совершенно спокоен и пощупал свой пульс: пульс бился ровно, как всегда. Странные звуки не умолкали, он явственно различал звуки шагов. Посол надел туфли, взял с ночного столика какой-то флакончик и открыл дверь.

Прямо против него, в бледном свете луны, стоял старик. Его вид был ужасен: красные, как горящие уголья, глаза, длинные седые спутанные волосы, ниспадавшие по плечам, грязное, оборванное платье старинного покроя; тяжелые ржавые цепи на руках и ногах.

— Милостивый государь, — сказал мистер Отис, — я прошу вас смазать немного ваши цепи и надеюсь, что вы не откажетесь принять от меня для этой цели пузырек машинного масла «Восходящее солнце демократической партии». Говорят, одного смазывания вполне достаточно для полного успеха. На этикетке же вы можете найти блестящие отзывы о нем известных пасторов, моих соотечественников. Я вам поставлю пузырек возле свечи и, если пожелаете, буду рад снабжать вас этим прекрасным средством по мере надобности.

С этими словами посол Соединенных Штатов поставил бутылочку на мраморный столик, запер дверь и лег в постель.

Дух обомлел. С минуту он стоял неподвижно, затем в гневе схватил склянку, швырнул ее на пол и понесся по коридору, глухо стеная и излучая зеленое сияние.

Он достиг уже большой дубовой лестницы, когда отворилась боковая дверь, на пороге показались две маленькие фигурки в белом — и огромная подушка просвистела над его головой. Времени терять было нельзя. Дух использовал четвертое измерение как средство к побегу и скрылся в деревянной обшивке стены. В доме все стихло.

Очутившись в маленькой потайной комнатке левого флигеля, усталый дух прислонился к лунному лучу, чтоб передохнуть, и стал анализировать свое положение. Триста лет без перерыва вел он со славой жизнь приведения — и ни разу еще не был так оскорблен. Он припоминал все свои подвиги. Вот стоит перед зеркалом старая вдовствующая герцогиня и при виде его падает в судорогах, вот четыре горничные бьются в истерике, услышав его легкий смешок из-за портьеры нежилой комнаты; вот священник местной церкви, который до сих пор лечится от нервного расстройства, потому что однажды, когда тот выходил из библиотеки, он задул у него свечу. Вот мадемуазель де Тремульяк просыпается рано утром и видит огромный скелет, сидящий в ее кресле перед камином и углубленный в тайны ее дневника: на шесть недель воспаление мозга приковало ее к постели, а выздоровев, она стала очень религиозна и решительно порвала с известным вольнодумцем господином Вольтером.

А та ужасная ночь, когда злой лорд Кэнтервилль был найден почти задохнувшимся в своей уборной с бубновым валетом в горле?! Перед смертью он признался, что когда-то при помощи этой карты шулерски обыграл Чарльза Джеймса Фокса на пятьдесят тысяч фунтов и теперь привидение засунуло ему эту карту в глотку.

Он мысленно возвращался ко всем своим великим делам, ко всем своим жертвам, начиная с камердинера, застрелившегося в церкви при виде зеленой руки, стучащей в оконную раму, и кончая прелестной леди Стетфильд, всегда носившей на шее черную бархотку: чтобы скрыть отпечатки его пяти пальцев, оставшихся на ее белоснежной коже. Бедная леди кончила тем, что утопилась в пруду в конце Королевской аллеи. С чувством упоения, знакомого каждому истинному художнику, он перебирал в душе лучшие свои роли и горько усмехался, вспоминая то свой последний выход в сцене «Рэд-Рейбен, или задушенный младенец», то свой дебют в Великане Габене, пьющем кровь Безеля Мура, то небывалый фурор, который произвел в один прекрасный июльский вечер, сыграв на площадке в кегли своими собственными костями.

И вдруг являются эти несчастные новомодные американцы, угощают какой-то патентованной гадостью и бросаются подушками! Он поклялся достойно отомстить и до зари сидел, погруженный в глубокое раздумье.

III

Когда утром семья Отисов сошлась за завтраком, о привидении, конечно, говорили больше всего. Посол Соединенных Штатов был немножко уязвлен пренебрежением к своему подарку.

— Я вовсе не желал, — объяснил он, — нанести духу личную обиду и, приняв в расчет его долгое пребывание в замке, должен сказать, что бросать в него подушками невежливо.

Это весьма уместное замечание было встречено, к сожалению, громким хохотом обоих близнецов.

— С другой стороны, — продолжал мистер Отис, — если дух не хочет воспользоваться машинным маслом, придется снять с него цепи: когда в коридоре такой шум, спать совершенно невозможно.

Но целую неделю ничто не беспокоило обитателей замка. Была только одна странность — это постоянное возобновление кровавого пятна на полу в библиотеке, тем более что все двери и окна запирались на ночь на замки и задвижки. Удивлял всех и переменчивый цвет пятна: то матово-розовый, то киноварный, то темно-пурпурный, а как-то раз, когда все сошли вниз к завтраку, пятно было зеленым, как светлый изумруд! Эти цветовые изменения очень заинтересовали их, и каждый вечер на эту тему непременно заключалось пари. Одна маленькая Виргиния не позволяла себе никаких шуток и почему-то с печалью смотрела на пятно, а в то утро, когда оно стало изумрудным, горько заплакала.

Второе появление духа произошло в воскресенье вечером. Семья только улеглась, как весь дом был поднят на ноги невероятным шумом, внезапно раздавшимся в холе.

Все бросились вниз и увидели такую картину: старые рыцарские доспехи валялись перед своим пьедесталом, а в кресле с высокой спинкой сидел дух сэра Кэнтервилля и со страдальческим видом тер себе коленки.

Близнецы явились со своими рогатками и два раза выстрелили в привидение с меткостью, достигнутой долгими старательными тренировками на учителе каллиграфии. Посол Соединенных Штатов навел между тем на духа свой револьвер и закричал, согласно калифорнийскому обычаю:

— Руки вверх!

Дух с бешеным криком вскочил и туманом пронесся через всю эту группу, задув по пути свечу в руках Вашингтона и оставив всех в полнейшей темноте. На верхней площадке лестницы он отдохнул и решил разразиться своим знаменитым дьявольским хохотом.

Не раз этот хохот оказывал замечательное действие: шевелюра лорда Рокера побелела от него в одну ночь, а три француженки-гувернантки леди Кэнтервилль так перепугались, что раньше срока и без предупреждения оставили место. Итак, дух смеялся теперь самым ужасным смехом, так что звенела старая с высокими сводами крыша. Но едва затих последний чудовищный раскат, отворилась дверь и показалась миссис Отис, одетая в голубой капот.

— Вы, кажется, не совсем здоровы, — сказала она, — я могу предложить вам капли доктора Доббельса. Если у вас несварение желудка, то они вам помогут.

Дух смотрел на склянку, весь красный от злости, и тут же хотел обернуться большой черной собакой — фокус, который принес ему заслуженную славу и, по мнению домашнего врача, был причиной сумасшествия Томаса Горна, дядюшки лорда Кэнтервилля. Но вдруг послышались шаги, заставившие его отказаться от этого ужасного плана. Он только стал слабо фосфоресцировать, испустил глухой, могильный стон и исчез как раз в тот момент, когда близнецы настигли его.

В своей комнатке дух свалился как подкошенный. Он весь дрожал от волнения: невоспитанность близнецов и грубый материализм миссис Отис смущали его, но всего больше его печалило сознание того, что он не в силах носить старые доспехи. Он так надеялся, что появлением привидения в полном вооружении будут смущены даже современные американцы — ну хотя бы из почтения к своему национальному поэту Лонгфелло, с грациозной и привлекательной музой которого он сам познакомился довольно коротко во время пребывания Кэнтервиллей в Лондоне. И, вдобавок, эти доспехи были его собственные: с большим триумфом он выступил в них на турнире в Кенильворте, где сама новобрачная королева сказала ему много лестного. А сегодня старый панцирь и стальной шлем оказались слишком тяжелы для него, и он рухнул на каменный пол, сильно ушиб себе обе коленки и вывихнул правую руку.

Дух серьезно захворал и несколько дней покидал свою комнату лишь затем, чтобы не дать исчезнуть кровавому пятну. Но, восстановив таким образом свои силы, он скоро поправился и решил сделать третью попытку напугать посла и его семью. Выход свой он назначил на пятницу, 13 августа. Выбор костюма занял целый день. Он перебрал весь свой гардероб. Большая белая шляпа, саван с рюшами на шее и рукавах и ржавый кинжал показались ему, наконец, подходящими для этой затеи. Вечером пошел ливень, и буря яростно застучала в окна и двери старого дома. Стояла его любимая погода. План его был таков: он неслышно проберется в комнату Вашингтона, сядет у него в ногах, наболтает ему всякого вздора и три раза под звуки тихой, неземной музыки вонзит себе кинжал в сердце. Вашингтона дух ненавидел больше других, так как это он выводил его пятно «Пинкертоном». Приведя в ужас этого распущенного и непочтительного юношу, он проникнет в супружескую спальню посла Соединенных Штатов Отиса, положит холодную, как лед, руку на лоб его жены и в то же время будет нашептывать в ухо дрожащему мужу ужасные тайны склепа. Относительно маленькой Виргинии он не знал еще, что предпримет: она его никогда не задевала, была прелестна и кротка. С нее будет довольно нескольких глубоких вздохов из глубины шкафа, а если эхо ее не разбудит, он может подергать дрожащими пальцами за ее одеяло. Но близнецам он даст хороший урок: прежде всего, конечно, сядет к ним на грудь, будет их давить и душить, как огромная гора; затем будет стоять между их кроватями в виде позеленевшего трупа, пока от страха их не разобьет паралич; а в заключение снимет саван и, обнажив кости, будет расхаживать по комнате, вращая одним глазом, в роли Немого Даниила или Скелета-самоубийцы. Не раз уже эта роль производила большой эффект и, по его мнению, не уступала другой небезызвестной сцене — Сумасшедший Мартин, или Скрытая тайна.

В половине одиннадцатого он слышал, как семья расходилась спать, но ему мешали хохот и рев близнецов, очевидно резвившихся перед отходом ко сну. Только в половине двенадцатого все затихло. С наступлением полуночи он пустился в путь.

Сова билась крыльями об оконные рамы, ворон каркал со старого дуба, ветер стонал по всему дому, как мятущаяся душа, а семейство Отис спало крепким сном, ни о чем не подозревая. Сквозь дождь и бурю слышался мерный храп посла Соединенных Штатов. Дух тихо выступил из обшивки, со злою усмешкой на страшных сморщенных устах. Даже месяц отвратил от него свое лицо, когда дух проскользнул мимо высокого окна, где золотом по голубому полю были вышиты два герба — его и его убитой супруги. Тихо двигался он, как грозная тень, беззвучно крался сквозь тьму, и сама тьма пугалась его. Раз ему почудился чей-то голос. Он остановился. Но это залаяла собака на ферме. Опять он двинулся вперед, бормоча про себя волшебные проклятия XVI века и время от времени пронзая воздух ржавым кинжалом. Наконец дошел он до угла коридора, ведшего в комнату Вашингтона. С минуту он постоял здесь, и ветер обвил его голову длинными седыми волосами, с дикой фантазией играя страшными складками савана. Часы пробили четверть, и он почувствовал, что пора начинать. Он самодовольно усмехнулся и шагнул в угол; но в ту же минуту шарахнулся назад, жалобно вопя от ужаса и закрывая побледневшее лицо длинными костлявыми руками.

Прямо против него стояло грозное привидение, неподвижное, как мраморная статуя, и чудовищное, как кошмар сумасшедшего! Лысая блестящая голова, круглое жирное белое лицо, отвратительная, застывшая в искривленных чертах, усмешка. От глаз шли красные полосы света, вместо рта сверкала глубокая огненная впадина, и жуткая одежда, похожая на его собственную, окутывала белоснежным покровом могучую фигуру. На груди висела непонятная надпись, начертанная необычными буквами, — наверное, это была повесть о диких злодеяниях, позорный перечень безобразных преступлений; правая рука держала меч из блестящей стали.

Дух, ни разу не видавший до этого привидений, был вне себя от страха. Торопливым взором окинув еще раз ужасное явление, он пустился бежать в свою комнату, по дороге путаясь в складках савана, и уронил свой кинжал в высокий охотничий сапог посла, откуда утром его извлек камердинер. Добравшись до своей комнаты, дух бросился на узкую походную кровать и спрятал голову под одеяло. Но вскоре в нем проснулась отвага Кэнтервиллей: он решил на рассвете пойти к другому привидению и заговорить с ним. Едва занялась заря, он встал и пошел на то место, где встретил страшного призрака.

Он думал, что будет правильным объединиться с другим духом, чем жить в одиночестве, а главное — рассчитывал на помощь нового товарища в борьбе с близнецами.

Но в коридоре ждала его ошеломляющая картина: с привидением, очевидно, случилось какое-то несчастье, потому что в его пустых глазах потух огонь, блестящий меч выпал из рук, и само оно стояло в весьма странной позе, прислонившись к стене. Дух устремился к нему, дернул за руку, и вдруг, к его ужасу, голова отскочила и покатилась по полу, тело скорчилось и точно провалилось в себя. В руках у духа осталась белая занавеска, а у ног валялись метла, кухонный нож и пустая тыква.

Не понимая причины такого превращения, с яростью сорвал он надпись и при тусклом свете утра прочел следующее:

Дух фирмы Отис,

Единственное подлинное и вполне оригинальное привидение. Остерегаться подделок! Все остальные — не настоящие!

Ему все стало ясно: его обманули, провели — о, как он одурачен!

Взор его засверкал, как в старину, диким огнем. Сжав беззубые челюсти и подняв над головой костлявые руки, он дал страшную клятву в живописных выражениях, присущих старинному стилю: «Два раза протрубит петух Шантеклер в свой веселый рог — и начнутся кровавые дела: смерть неслышно пройдет по всему дому».

Едва произнес он свою клятву, как на черепичной крыше крестьянского двора закричал петух. Дух разразился долгим, глухим и горьким смехом и стал ждать. Часы шли, но петух почему-то больше не кричал. Наконец приход горничной заставил духа покинуть свой пост, и он пошел к себе в комнату, раздумывая о своей напрасной клятве и мрачном будущем. Он перерыл все рыцарские книги — это было его любимым занятием — и убедился, что в первый раз Шантеклер, услышав клятву, не повторил своего крика.

— К черту проклятого петуха! — пробормотал он. — Дождусь ли я дня, когда проткну его глотку копьем? Тогда он хоть перед смертью, а прокричит два раза.

Затем он улегся в деревянный гроб и лежал до глубокой ночи.

IV

На следующий день дух чувствовал себя все еще разбитым и усталым. Пережитое им за этот месяц сильно на него подействовало: нервы совсем расшатались, при малейшем шуме он испуганно вскакивал.

Пять дней он смирно просидел в своей комнате и перестал заботиться о вечном кровавом пятне в библиотеке. Если семейство Отис хочет, чтобы не было пятна, то и он не станет дорожить им. Вероятно, они низменные материалисты, это очевидно, и уж совершенно не способные оценить символическое значение домашнего духа. Вопрос о неземных явлениях и фазах астральных— это нечто совсем другое и его не касается. Но у него была священная обязанность — бродить раз в неделю по коридору и, кроме того, по понедельникам, два раза в месяц, стоять у витражного окна, болтая всякий вздор. От этих двух дел он считал невозможным отказаться: это был вопрос чести, и, хотя вся земная жизнь его была безнравственной, надо признать, что во всем сверхъестественном он отличался крайней добропорядочностью.

Итак, во имя долга дух и теперь гулял по пятницам между двенадцатью и тремя часами ночи взад и вперед по коридору, но старался, чтобы его не услышали и не заметили, поэтому снимал сапоги и ступал как можно тише по изъеденному червями полу, носил черный бархатный плащ и аккуратно смазывал запатентованным средством «Восходящее солнце демократической партии» свои цепи. Последняя предосторожность, правда, далась ему не без внутренней борьбы; но однажды, когда семейство село ужинать, он прошел в комнату мистера Отиса и унес склянку. Сначала ему было не по себе, но потом он оценил по достоинству это средство, к тому же оно до известной степени сослужило ему службу.

И все-таки он не чувствовал себя в безопасности, ведь то и дело спотыкался в темноте о веревки, протянутые поперек коридора, а однажды вечером, одетый Черным Исааком (он же Охотник Гогли-Вальда), со всего размаху растянулся на полу, поскользнувшись на масле, которым близнецы натерли полы.

Это вывело его из себя, и он решил, что должен сделать последнюю попытку поддержать свое достоинство и положение в обществе, а именно: в эту же ночь явиться перед школьниками из Итона в своей коронной роли Храбреца Руперта, или Безголового Графа.

Больше семидесяти лет он не выступал в этой роли, с тех самых пор, как до полусмерти напугал хорошенькую леди Барбару Модиш. Леди немедленно отказала своему жениху, деду нынешнего лорда Кэнтервилля, и бежала в Грена-Грин с красавцем Джеком Каслтоном, заявив, что ни за какие блага в мире не войдет в семью, которая позволяет гулять у себя на террасе отвратительному привидению. Несчастного Джека лорд Кэнтервилль застрелил потом на дуэли в Вандсвортской роще, и леди Барбара меньше чем через год умерла в Тэндбридж-Уэльсе от разрыва сердца; вот какой эффект произвело тогда его появление.

Но с этой ролью было связано много хлопот, если можно так выразиться, говоря об одной из величайших тайн загробного мира, и он целых три часа потратил на приготовления. Наконец все было готово. Он остался весьма доволен своим видом. Высокие кожаные ботфорты, составлявшие часть костюма, были, правда, ему несколько велики, и один из седельных пистолетов куда-то запропастился, но в общем все вышло на славу. В четверть второго он выскользнул из-за обшивки в коридор. Дверь в комнату близнецов, — по цвету своих штор носившую название «голубой спальни», — была лишь слегка притворена. Желая усилить эффект своего появления, он широко распахнул ее... и тяжелый, полный воды кувшин свалился на него и промочил до костей. Из кроватей послышался взрыв хохота. Нервы его не выдержали: он со всех ног пустился бежать в свою комнату и целый день пролежал с сильной простудой. Хорошо еще, что при нем не было тогда головы, иначе последствия были бы еще серьезнее.

С тех пор он оставил всякую надежду напугать этих дикарей-американцев и довольствовался тем, что тихо скользил в туфлях по коридору с красным шерстяным платком вокруг шеи (он боялся сквозняка) и с маленькой аркебузой в руках на случай нападения близнецов.

Но главный удар был нанесен 19 сентября: дух спустился в просторный холл, где он чувствовал себя всего спокойнее, и там, посмеиваясь, разглядывал большие фотографии посла и его жены, висевшие на месте фамильных портретов Кэнтервиллей. Одет он был хотя и просто, но вполне прилично: в длинный саван, кое-где покрытый серыми пятнами могильной плесени, нижняя челюсть была подвязана куском желтой косынки, а в руках был небольшой фонарь и заступ могильщика. Это был Иона Непогребенный, или Похититель трупов Черчи-Берна, — одна из самых выдающихся его ролей, хорошо известная Кэнтервиллям: из-за нее-то и началась их вековая распря с соседом, лордом Раффордом. Было около половины третьего; судя по всему, дом спал, но когда он тихо потащился в библиотеку взглянуть, осталось ли хоть что-то от кровавого пятна, из темного угла выскочили на него две фигуры, свирепо натянули луки, и дикий, нечеловеческий рев оглушил его.

В безотчетном, но вполне естественном в данных обстоятельствах страхе дух, как безумный, бросился на лестницу, но там его ждал Вашингтон с садовым насосом. Окруженный врагами, в отчаянном положении, дух быстро исчез в большой железной печи — к счастью, она не топилась. Весьма неудобным путем — по печным трубам, — весь перепачканный, обессиленный и окончательно убитый, он пробрался в свою комнату.

Больше он не предпринимал ночных вылазок: близнецы устраивали засаду при любом случае и на ночь всегда посыпали пол в коридоре ореховой скорлупой, сердя родителей и прислугу, но все было тщетно. Очевидно, бедный дух так был оскорблен, что не хотел больше показываться.

Поэтому мистер Отис снова уселся за свой солидный, давно уже начатый труд — историю демократической партии; миссис Отис организовала великолепный, поразивший все графство пикник на морском берегу; мальчики всецело отдались лакроссам, покерам, юкрам и другим американским национальным играм, а Виргиния каталась на своем прелестном пони в сопровождении молодого герцога Чеширского, которому разрешили провести последние дни каникул в Кэнтервилле. Все подумали, что дух оставил замок, и мистер Отис даже написал об этом лорду Кэнтервиллю; тот в ответ выразил горячую радость по поводу этого известия и убедительно просил посла засвидетельствовать свое почтение его супруге.

Но Отисы ошибались: дух, хотя и тяжело больной, жил еще в замке и вовсе не думал уступать, особенно когда узнал о присутствии в замке молодого герцога Чеширского.

Прадед герцога, лорд Фрэнсис Стилтон, как-то побился об заклад на тысячу гиней с полковником Кербери, что сыграет с привидением в кости, и утром был найден на полу в игральной комнате разбитый параличом. Жил он еще долго, но за всю свою жизнь не произнес ничего, кроме слова «ва-банк!». История получила огласку, хотя родственники и старались замять ее: описание всех подробностей можно найти в третьем томе сочинения лорда Таттля «Воспоминания о принце-регенте и его друзьях».

Духу, разумеется, было очень важно показать, что власти над Стилтонами он еще не утратил; к тому же он состоял с ними в родстве, так как кузина его была замужем вторым браком за сэром Белкли, от которого, как известно, вели свой род Чеширы. И он готовился предстать перед юным поклонником Виргинии в роли Монаха-вампира, или Бескровного Бенедиктинца. Это была ужасающая пантомима: в новогоднюю ночь 1764 года, столь богатую последствиями, она так подействовала на мозг леди Стартан, что та скончалась через три дня, успев, впрочем, лишить наследства своих ближайших родственников Кэнтервиллей и завещав все состояние одному лондонскому аптекарю.

Но в последнюю минуту духом овладел страх перед близнецами: он побоялся выйти из комнаты, и маленький герцог мирно заснул в своей кроватке под балдахином в королевской спальне, грезя о Виргинии.

V

Несколько дней спустя Виргиния со своим златокудрым рыцарем каталась верхом по лугу Брокли. Перескакивая через изгородь, она разорвала амазонку и, вернувшись домой, прошла наверх по черной лестнице, чтобы ее не видели. Когда она проходила мимо старинной комнаты с гобеленами, ей показалось, что там кто-то сидит. Решив, что это горничная матери, иногда работавшая здесь, Виргиния вошла в комнату, чтоб попросить зашить свое платье, и остолбенела, увидев, что это был дух Кэнтервилля собственной персоной!

Дух сидел у окна и наблюдал, как облетало тусклое золото пожелтевшей листвы и в воздухе в диком хороводе крутились красные листья. Он подпер голову руками, и вся поза его выражала глубокую грусть. Он казался таким одиноким и убитым, что маленькой Виргинии, думавшей сначала лишь о том, как бы убежать и запереться у себя в комнате, стало жаль его.

Она решила остаться, чтобы утешить его. Шаги ее были так легки, а меланхолия его так сильна, что он заметил ее, только когда она заговорила.

— Мне жаль вас, — сказала она, — но подождите: завтра моих братьев отправят в Итон и, если вы будете вести себя, как воспитанный человек, никто вас не тронет.

Дух удивленно смотрел на хорошенькую девочку, так смело заговорившую с ним.

— Но я — дух, — сказал он. — Наивно и глупо требовать этого от меня. Я не могу не звенеть цепями, не стонать в замочные скважины, не странствовать по ночам, если вы на это намекаете. В этом смысл моего существования.

— Это не может быть смыслом существования, и вы прекрасно знаете, какой вы были злой, нехороший человек: миссис Эмни в первый же день рассказала нам, что вы убили вашу супругу.

— Пусть так, — сказал дух сердито, — но это было дело семейное и никого не касалось.

— Лишать жизни кого бы то ни было — грех, — сказала Виргиния с прелестной, чисто пуританской строгостью, унаследованной, вероятно, от какого-нибудь предка из Новой Англии.

— О, как я ненавижу эту дешевую строгость отвлеченной морали! Жена моя была некрасива, ни разу прилично не накрахмалила мне брыжи и ничего не понимала в стряпне: однажды я застрелил в Хоглейском лесу великолепного оленя — и знаете, как она подала его к столу?.. Впрочем, все это случилось Бог знает когда. И хотя я убил жену, но я думаю, мои шурины тоже поступили не слишком порядочно, уморив меня голодом.

— Уморив голодом?! Ах, господин дух... простите, я хотела сказать, сэр Симон, вы, наверное, голодны? У меня с собой бутерброд, прошу вас...

— Нет, благодарю: я теперь ничего не ем. Но все же это очень любезно с вашей стороны, и, вообще, вы, кажется, гораздо симпатичнее ваших родных — что за противная, грубая, невоспитанная и бесчестная семья!

— Замолчите! — крикнула Виргиния и топнула ножкой. — Это вы грубый, противный, невоспитанный дух, а что касается честности, то я прекрасно знаю, кто утащил из моей коробки все краски, чтобы рисовать это глупое пятно в библиотеке! Сначала вы забрали все красные, даже розовую, и я не могла рисовать закаты солнца, потом унесли изумрудную и желтую, и теперь у меня остались только индиго да белая, а они нагоняют на меня меланхолию, да и рисовать ими очень трудно. Я вас не выдала, хотя страшно сердилась. По-моему, все это просто смешно: где вы видели зеленую кровь?

— А что мне было делать? — сказал дух, понизив голос. — Теперь нигде не достанешь настоящей крови, а когда ваш брат пустил в ход свой «Пинкертон», — право, я не видел причины, почему бы мне не взять ваши краски. Что же до оригинальности цвета, то это дело вкуса: у Кэнтервиллей, например, кровь голубая, самая голубая во всей Англии, но у вас в Америке на это не смотрят.

— О, вы ошибаетесь, и, право, было бы лучше вам отправиться попутешествовать для расширения кругозора. Папа с радостью выхлопочет вам бесплатный билет на пароход, и хотя пошлина на все, что касается области духа, у нас высока, но на таможне затруднений у вас не будет: все служащие там демократы. А за ваш успех в Нью-Йорке ручаюсь: я знаю там массу людей, готовых заплатить тысячу долларов, чтобы иметь предка, а за фамильное привидение дадут гораздо больше.

— Простите, но боюсь, что Америка мне не понравится.

— Наверное, потому что у нас нет ничего допотопного и диковинного? — сказала Виргиния с насмешкой.

— Ничего допотопного? А ваш флот? Ничего диковинного? А ваши обычаи? — в свою очередь съязвил дух.

— До свидания, сэр, я иду просить папу продлить мальчикам каникулы еще на недельку.

— Не уходите, мисс Виргиния, умоляю вас. Я так одинок и несчастен, я не знаю, что делать... Я хотел бы уснуть, но именно это для меня и невозможно.

— Глупости! Ложитесь в постель и погасите свечку. Не уснуть куда труднее, особенно когда стоишь в церкви, но спать — это совсем легко: это делают даже маленькие дети, которые ничего не понимают.

— Триста лет я не знаю сна, — сказал дух, и чудные голубые глазки Виргинии широко раскрылись от безграничного изумления. — Триста лет я не знаю сна и так устал.

Лицо Виргинии вдруг сделалось серьезным, губки задрожали, как лепестки роз. Она подошла к духу, опустилась возле него на колени и, вглядываясь в его старое морщинистое лицо, сказала:

— Бедный, бедный дух! Разве у вас нет места для сна?

— Далеко-далеко за лесом есть садик, — сказал дух тихим, мечтательным голосом. — В нем растет высокая трава, цветут большие белые соцветия цикуты, и всю ночь поют соловьи. Всю долгую ночь поют они, а сверху глядит холодный белый месяц, и траурная ива простирает свои огромные руки над теми, кто спит.

В глазах Виргинии заблестели слезы, и она закрыла лицо руками.

— Это сад смерти, — пролепетала она.

— Да, смерти. Смерть, должно быть, прекрасна. Лежать в мягкой, темной земле, чувствовать, как над тобой колышутся высокие травы, и слушать тишину. Не знать ни завтра, ни сегодня. Вы можете помочь мне, вы можете открыть мне двери смерти.

Виргиния задрожала, холодный ужас пронзил ее, и несколько мгновений было тихо. Но дух заговорил снова, и голос его зазвучал подобно стону ветра.

— Читали вы старинное предсказание, начертанное на окне в библиотеке?

— Ах, очень часто! — воскликнула девушка, подымая глаза. — Я прекрасно его помню. Оно написано такими странными буквами с черными завитками, которые трудно разобрать. В нем всего шесть строк:

Когда девица юная добром и красотой

Уста седого грешника склонит к мольбе святой,

Когда сухое дерево цветами зацветет,

Когда дитя за ближнего слезу свою прольет,

Тогда навек забудется чудовищная быль,

Тогда сойдет спокойствие на замок Кэнтервилль.

Только я не понимаю, что это значит!

— Это значит, что вы должны плакать о моих грехах, потому что у меня самого нет слез, должны молиться за мою душу, потому что у меня нет веры, — и тогда, если вы всегда были такой доброй и кроткой, — ангел смерти сжалится надо мной. Вы увидите во мраке невиданных чудовищ, вы услышите неслыханные ужасы, но ничего с вами не случится: ад бессилен против невинности ребенка.

Виргиния молчала. Дух в отчаянии протягивал руки, глядя на ее поникшую головку. Вдруг девочка встала, и хотя она была бледна, но глаза ее светились.

— Я не боюсь, — твердо сказала она, — я попрошу ангела помиловать вас.

С тихим радостным восклицанием дух поднялся, взял со старомодной любезностью руку девочки и поцеловал. Пальцы его были холодны, как лед, губы горели, как огонь, но Виргиния, не колеблясь, шла с ним туда, куда он вел ее. Солнце пряталось за горизонт, в комнате становилось все темней.

На выцветшем зеленом гобелене были вытканы маленькие охотники: они трубили в свои рога и махали ей крошечными ручками: «Вернись, маленькая Виргиния, вернись!»

Но дух все крепче сжимал ее руку, и она закрыла глаза. Страшные звери с хвостами, как у ящериц, огненными глазами смотрели на нее с камина и скалили зубы: «Берегись, Виргиния, берегись! Может быть, тебя уже никто больше не увидит!»

Но дух все быстрее скользил вперед, и Виргиния не слушала их.

Дойдя до конца комнаты, дух остановился и прошептал какие-то непонятные слова. Виргиния увидела, что стена, перед которой они стояли, исчезает, как туман, и огромная черная пропасть раскрывается перед ними. Ледяной холод охватил ее. Она почувствовала, что ее дергают за платье.

— Скорей, скорей, а то будет поздно! — шептал дух. Стена сомкнулась за ними — комната с гобеленами опустела.

 VI

Через десять минут раздался гонг к чаю. Виргиния не явилась, и миссис Отис послала наверх лакея. Тот вскоре вернулся и доложил, что не смог ее найти. В это время Виргиния обычно гуляла в саду, готовя букет для обеденного стола, — и миссис Отис успокоилась. Но когда пробило шесть часов, а Виргинии все не было, она заволновалась и послала мальчиков искать ее, а сама с мистером Отисом обошла весь дом. В половине седьмого вернулись мальчики и объявили, что нигде не нашли никаких следов сестры. Тогда беспокойство овладело всеми. Никто не знал, что предпринять, пока мистер Отис не вспомнил, что несколько дней назад он позволил переночевать в парке цыганскому табору. Тотчас отправился в табор, взяв с собою старшего сына и двух крестьянских парней. Маленький герцог Чеширский, вне себя от страха, просил, чтоб и его взяли с собой, но мистер Отис отказал, думая, что взволнованный мальчик будет только помехой.

Однако цыган на том месте уже не было; они ушли и, несомненно, при этом очень спешили, на что указывал еще не потухший костер и валявшаяся на земле утварь.

Отправив Вашингтона осматривать окрестности, мистер Отис вернулся домой и разослал телеграммы всей полиции графства, прося разыскать девочку, уведенную бродягами или цыганами. Затем он велел оседлать лошадь и, настояв на том, чтобы семья села ужинать, поскакал со своим грумом в Аскот.

Отъехав несколько миль, мистер Отис услышал за собой топот — это маленький герцог Чеширский без шляпы, с раскрасневшимся от скачки лицом, догонял его на своем пони.

— Простите, мистер Отис, — сказал он задыхаясь, — я не могу ужинать, пока Виргиния не нашлась. Не сердитесь на меня, пожалуйста; если бы вы в прошлом году дали согласие на наш брак, ничего бы не случилось. Вы не прогоните меня, правда? Я поеду с вами во что бы то ни стало!

Посол не мог не усмехнуться, глядя на хорошенького мальчика. Он действительно был тронут его любовью к Виргинии, поэтому нагнулся к нему, дружески похлопал по плечу герцога и сказал:

— Что делать, Сесиль, раз вы не хотите возвращаться, едем вместе, только в Аскоте придется купить вам новую шляпу.

— Ах, на что мне шляпа — мне нужна Виргиния! — закричал, смеясь, маленький герцог, и они поскакали к станции. Здесь мистер Отис осведомился у начальника, не видел ли кто на перроне молодой девицы, и дал описание Виргинии. Но никто ничего не знал. Начальник станции телеграфировал по линии и уверил мистера Отиса, что для розыска девушки будут приняты все меры. Купив молодому герцогу шляпу у купца, уже запиравшего свою лавку, они направились в Берло, деревушку, до которой было всего несколько миль. Здесь на большом лугу цыгане часто разбивали свой табор. Они разбудили и расспросили сельского полисмена, обыскали все окрестности и ни с чем поехали домой.

В одиннадцать часов, усталые и печальные, они подъехали к замку. У ворот ждал их Вашингтон с близнецами, освещая фонарями темную аллею.

Следов Виргинии нигде не нашли. Цыган Вашингтон застал на лугу Брокли, но Виргинии с ними не было. К тому же цыгане очень просто объяснили свой внезапный уход: в Чертоне началась ярмарка, и они боялись не поспеть туда. Их тоже огорчило исчезновение Виргинии, и четверо цыган даже вернулись с ними в замок, чтобы помогать при поисках. Спустили пруд с карпами, в замке обыскали каждый угол — все напрасно. Сомнения не было: на эту ночь, по крайней мере, Виргинии с ними не будет. В глубокой печали возвращались в замок мистер Отис с мальчиками; сзади шел грум, ведя обеих лошадей и пони. В холле толпились и волновались слуги, а на софе в библиотеке лежала бедная миссис Отис, почти без чувств от страха и горя. Старушка экономка терла ей виски одеколоном. Мистер Отис настоял на том, чтобы она поела, и велел подать обед для всей семьи. Это был грустный обед. Даже близнецы притихли, они очень любили сестру.

После обеда мистер Отис, как ни протестовал молодой герцог, отправил всех спать, объявив, что ночью все равно ничего нельзя сделать, но что завтра он телеграммой вызовет сыщиков из Скотленд-Ярда.

Когда все выходили из столовой, часы начали бить полночь. Вслед за последним ударом вдруг раздался страшный грохот и душераздирающий крик. Оглушительный удар грома потряс весь дом, звуки неземной музыки зазвенели в воздухе, деревянная обшивка лестницы сорвалась и с грохотом отлетела в сторону, а в отверстии показалась, — бледная, как полотно, с маленькой шкатулкой в руках — Виргиния!

В следующее мгновение все уже были около нее. Миссис Отис нервно прижимала ее к себе, герцог душил ее своими поцелуями, а близнецы кружились в диком индейском танце вокруг этой группы.

— Но где же ты была, дитя мое? — воскликнул строго мистер Отис: он думал, что она сыграла с ними злую шутку. — Мы с Сесилом изъездили чуть не всю страну, а твоя мать едва не умерла от страха. Никогда не позволяй себе шутить так!

— Только духа ты смеешь так дурачить, только духа! — кричали близнецы, носясь кругом и прыгая, как сумасшедшие.

— Слава Богу, ты опять с нами, дорогая моя, никуда теперь не пущу тебя, — нежно шептала миссис Отис, целуя дрожавшую Виргинию и поправляя спутанные локоны на ее головке.

— Папа, — сказала Виргиния спокойно, — я провела это время с духом. Он умер, и ты должен взглянуть на него. При жизни он делал много зла, но раскаялся и перед смертью дал мне эту шкатулку с драгоценностями.

Вся семья смотрела на нее в немом удивлении, но она говорила совершенно серьезно, потом повернулась и повела их через отверстие в обшивке лестницы по узкому потайному коридору. Вашингтон захватил свечу со стола и освещал им путь.

Они дошли до тяжелой дубовой двери, утыканной ржавыми гвоздями. Виргиния дотронулась до нее: дверь слетела с тяжелых петель, и они очутились в маленькой низенькой комнатке с закопченным потолком и решетчатым окошком.

В стену было вбито большое железное кольцо, и к нему прикован цепями гигантский скелет. Во всю свою длину он растянулся на каменном полу, пытаясь добраться до старинной кружки и тарелки; но те стояли так далеко, что он не мог достать их. В кружке, очевидно, когда-то была вода, но теперь ее края покрывала только зеленая плесень. На оловянной тарелке лежала горсточка пыли.

Виргиния опустилась на колени перед скелетом, сложила свои маленькие ручки и тихо стала молиться.

Все общество изумленно смотрело на картину ужасной трагедии, тайна которой открылась им. Один из близнецов посмотрел в окно, чтобы определить положение комнаты.

— Смотрите, — закричал он, — сухое миндальное дерево зацвело! Я вижу при луне его цветы!

— Господь простил его, — серьезно проговорила Виргиния поднимаясь, и лицо ее засияло радостью.

— Ты ангел! — закричал, бросаясь к ней, маленький герцог, обнял и поцеловал.

VII

Через четыре дня после этих удивительных событий траурный кортеж двинулся в одиннадцать часов вечера из замка Кэнтервилль.

Катафалк везли восемь вороных лошадей, каждая с огромным султаном из страусовых перьев; свинцовый гроб был накрыт драгоценным пурпурным покровом, на котором был вышит золотом герб Кэнтервиллей; рядом с похоронным экипажем шагали лакеи с горящими факелами в руках. Процессия производила неизгладимое впечатление. Лорд Кэнтервилль, ближайший родственник усопшего, специально прибыл из Уэльса и ехал впереди всех рядом с Виргинией. За ним следовал посол Соединенных Штатов с супругой, затем Вашингтон с двумя мальчиками, а в последнем экипаже сидела миссис Эмни: было решено, что той, которая больше полувека трепетала перед привидением, нельзя отказать в присутствии на его похоронах.

В уголке кладбища, как раз под тисовым деревом, была вырыта глубокая могила, преподобный Огюст Демпир произнес весьма прочувствованную речь. Когда пастор умолк, слуги потушили факелы, как того требовал фамильный обычай Кэнтервиллей, и гроб стали опускать в могилу. Тогда выступила вперед Виргиния и возложила на него большой крест из миндальных цветов. Из-за облака показался месяц, кладбище озарилось его серебряным светом, и в кустах зазвенел соловей. Виргиния вспомнила, как дух описывал ей сад смерти, глаза ее наполнились слезами — и на обратном пути она не произнесла ни слова.

Утром мистер Отис имел разговор с лордом Кэнтервиллем, перед отъездом последнего в Лондон, относительно драгоценностей, которые дух подарил Виргинии. Они были необыкновенно красивы, в особенности колье из рубинов в венецианской оправе — шедевр искусства XVI столетия. Они стоили так дорого, что мистер Отис не мог позволить дочери принять такой подарок.

— Милорд, — начал он, — в этой стране, я знаю, права наследства простираются как на поместья, так и на фамильные вещи, а эти драгоценности, конечно, принадлежали вашему роду; поэтому прошу вас взять их с собой в Лондон и считать своей собственностью, возвращенной вам чудесным образом. Дочь моя еще ребенок и — могу похвалиться — не интересуется этой роскошью. Но миссис Отис, как настоящая ценительница произведений искусства — она еще девушкой провела несколько зим в Бостоне, — миссис Отис находит, что эти камни представляют значительную ценность. Вы понимаете, что я не могу разрешить члену моей семьи принять их. Кроме того, подобные безделки и дорогие игрушки — это, может быть, вещи, и необходимые для британской аристократии, но совершенно лишние для людей, которые воспитаны в строгих и — я уверен — неизменных правилах республиканской простоты. Я должен, однако, признаться, что дочь моя охотно взяла бы саму шкатулку, как напоминание о вашем несчастном заблудшем предке. Шкатулка старая, ветхая, и я надеюсь, что вы не откажете моей крошке. Я, со своей стороны, крайне удивлен, видя в своих детях такой интерес к средневековью, в чем бы последний ни воплощался, и объясняю себе это тем, что Виргиния родилась в предместье

Лондона, вскоре после возвращения миссис Отис из поездки в Афины.

Лорд Кэнтервилль слушал длинную речь почтенного посла, поглаживая седые усы, чтобы скрыть невольную улыбку.

Наконец мистер Отис умолк. Лорд Кэнтервилль пожал ему руку и сказал:

— Дорогой мистер Отис, ваша прелестная дочка оказала моему предку, сэру Симону, очень важную услугу. Моя семья весьма обязана ей за удивительное мужество и редкую самоотверженность. Бриллианты, без сомнения, принадлежат ей, и, право, я думаю, что если бы я взял их, злой старикашка опять поднялся бы из гроба и отравил бы мое существование. Тем более что вещь, о которой нет ни слова в завещании или другом документе, не считается фамильной. Уверяю вас, у меня на бриллианты прав меньше, чем у вашего камердинера, а когда мисс Виргиния подрастет, то, наверное, с удовольствием наденет их. И, наконец, мистер Отис, помните, вы купили у меня замок с обстановкой и духом в придачу, стало быть, собственность духа — ваша собственность: какие бы там чудеса ни проделывал сэр Симон в Кэнтервилле, по закону он был покойник, и вы купили у меня его наследство.

Отказ лорда Кэнтервилля поверг мистера Отиса в недоумение. Он просил лорда еще раз подумать, но тот стоял на своем. Наконец, посол сдался, разрешил дочери принять подарок привидения, и весной 1860 года молодая герцогиня Чеширская, представленная ко двору по случаю своей свадьбы, своими драгоценностями привлекла всеобщее внимание. Да, Виргиния, как и все славные американские девочки, получила в награду за добрый характер герцогскую корону; она вышла замуж за своего юного поклонника, как только достигла совершеннолетия. Парочка была такой прелестной, такой любящей, что все радовались этой свадьбе, кроме герцогини Дембльтон, матери семи дочерей, три раза дававшей в честь герцога званые обеды, и, как это ни странно, кроме самого мистера Отиса.

Молодого герцога лично мистер Отис очень любил, но принципиально был против титулов и «опасался», по его собственному выражению, «что растлевающее влияние жадной до удовольствий английской аристократии может поколебать незыблемые принципы республиканской простоты». Противился он, однако, недолго, и, думаю, что во всей Англии не было более гордого человека, чем мистер Отис, когда он вел свою дочь к алтарю церкви Св. Георгия на Ганновер-сквер.

После медового месяца новобрачные приехали в замок Кэнтервилль и в тот же день после обеда отправились на заброшенное кладбище, близ сосновой рощи. Для сэра Симона долго не могли выбрать эпитафии, наконец, высекли на надгробном камне его инициалы и знаменитый стих с окна в библиотеке.

Герцогиня принесла с собой великолепные розы, усыпала ими могилу, и, постояв над ней, молодая чета пошла дальше к полуразвалившейся старой церкви. Виргиния села на упавшую колонну, герцог лег на траву у ног ее, он курил сигарету и с любовью смотрел в ее прекрасные глаза.

Вдруг он отбросил сигарету, схватил ее за руку и сказал:

— Виргиния, у жены не должно быть тайн от мужа!

— Что с тобою, Сесил? У меня нет никаких тайн от тебя.

— Есть, — сказал он с улыбкой. — Я до сих пор не знаю, что было с тобой, когда дух увел тебя.

— Этого я не говорила никому, — сказала Виргиния серьезно.

— Разумеется, но мне ты могла бы сказать.

— Не проси об этом, Сесил, я не могу. Бедный сэр Симон! Я стольким обязана ему. Не смейся, Сесил, это правда. Он открыл мне, что такое жизнь и что такое смерть, и почему любовь сильней жизни и смерти.

Герцог встал и нежно поцеловал жену.

— Пусть эта тайна остается в твоем сердце, лишь бы оно принадлежало мне, — сказал он.

— Оно всегда было твоим, Сесил.

— Но нашим детям ты откроешь тайну, правда? Виргиния покраснела...

МОЛОДОЙ КОРОЛЬ

Наступила ночь перед коронацией молодого Короля. Он сидел один в своей прекрасной комнате. Все придворные уже простились с ним по церемониалу того времени — поклоном до земли и удалились в Большую залу дворца, чтобы выслушать последние наставления церемониймейстера, — у некоторых из них еще сохранились естественные манеры, что в придворном, вряд ли нужно на это указывать, является крупным недостатком.

Юноша, — а Король на самом деле был юн: ему только что минуло шестнадцать лет, — не сожалел об их уходе; со вздохом облегчения бросился он на мягкие вышитые подушки своего ложа и лежал с остановившимся взглядом, с полуоткрытыми устами, словно смуглый фавн, обитатель лесной чащи, или молодое дикое животное, только что пойманное охотниками.

Его и в самом деле нашли охотники. Они наткнулись на него почти случайно в то время, когда он, босой, со свирелью в руке, следовал за стадом воспитавшего его бедного пастуха, сыном которого он себя считал. В действительности же он был сыном единственной дочери старого короля, рожденным от тайного брака ее с человеком низкого происхождения. По словам одних, это был иностранец, пленивший принцессу чарующим волшебством своей игры на лютне; другие утверждали, что он был художником из Римини, к которому принцесса была благосклонна, может быть, даже слишком благосклонна и который внезапно исчез из города, не закончив своей работы в Соборе. Ребенок же всего через неделю после появления на свет был похищен у матери, когда та спала, и отдан на воспитание бездетным крестьянам, жившим в отдаленной части леса, в целом дне пути от города. Горе или, как утверждал придворный врач, чума, а может быть — по мнению некоторых — и быстро действующий итальянский яд, подмешанный в бокал пряного вина, убил бедную принцессу, давшую ребенку жизнь, меньше чем через час после пробуждения; и когда верный гонец, везший мальчика на луке своего седла, соскочил с усталого скакуна и постучал в дверь незатейливой хижины пастуха, тело принцессы было опущено в могилу, вырытую на заброшенном кладбище, далеко за воротами города, в могилу, где, как говорили, уже лежал труп молодого человека поразительной красоты чужеземного типа; руки его были крепко скручены за спиной веревкой, а грудь покрыта многочисленными кровавыми ранами.

Так, по крайней мере, люди рассказывали на ухо друг другу. Верным было лишь то, что старый король, движимый ли в смертный час раскаянием в своем великом грехе, а может быть, и просто желая сохранить престол за своими потомками, послал за мальчиком и в присутствии Совета объявил его своим наследником.

И, кажется, с первого же момента этого признания юный принц уже начал проявлять то необыкновенное влечение к красоте, которому суждено было оказать столь сильное влияние на его жизнь. Придворные, сопровождавшие принца в отведенные ему покои, рассказывали о крике восторга, сорвавшемся с губ юноши при виде приготовленных для него изящных одежд и богатых драгоценностей, и почти дикой радости, с которой он сбросил с себя грубую кожаную тунику и жесткий плащ из овечьей шкуры. Конечно, временами юноша тосковал о своей свободной жизни в лесу, и скучный придворный этикет, отнимавший у него столько времени, раздражал его; но принадлежавший ему теперь дивный дворец — его называли «Joyeuse» — казался ему новым миром, созданным для его удовольствия; и лишь только ему удавалось вырваться с заседаний Совета или из аудиенц-залы, он сбегал по большой лестнице со львами из позолоченной бронзы и ступенями из блестящего порфира и принимался бродить из комнаты в комнату и из галереи в галерею, словно искал в созерцании красоты исцеления от страданий, восстановления сил после болезни.

Во время этих странствий в неведомое, как он называл свои странствования — да они и были для него путешествиями по стране чудес, — его иногда сопровождали стройные, златокудрые пажи в широких плащах, украшенных развевающимися лентами; но чаще он бродил один, инстинктивно, как бы в состоянии ясновидения, угадывая, что тайны искусства лучше познаются в безмолвии и что красота, так же как и мудрость, любит уединенного созерцателя.

Много странных историй рассказывали о молодом Короле в то время. Говорили, что толстый бургомистр, явившийся для вручения торжественно-витиеватого адреса от имени сограждан, застал короля коленопреклоненным в совершенном благоговении перед большой картиной, только что привезенной из Венеции и, по-видимому, возвещавшей поклонение каким-то новым божествам. В другой раз Король исчез на несколько часов и, после долгих поисков, был найден в маленькой комнатке северной башни замка, где он, словно в экстазе, созерцал греческую гемму, изображавшую Адониса. Рассказывали, будто видели, как он горячими губами приник к мраморному лбу античной статуи, найденной на дне реки при постройке каменного моста и носившей имя вифинского раба Адриана. Однажды король провел целую ночь, любуясь игрой лунных лучей на серебряном изображении Эндимиона.

Все редкие и ценные вещи имели для него притягательную силу, и, страстно желая обладать ими, он разослал купцов в далекие страны: одних к грубым рыбакам северных морей за амброй, других — в Египет за зеленой бирюзой, которую находят исключительно в могилах царей и которой приписывают магические свойства; в Персию за шелковыми товарами и узорчатым фаянсом и, наконец, в Индию за кисеей, резной слоновой костью, лунными камнями, браслетами из нефрита, сандаловым деревом, голубой эмалью и шалями из тончайшей шерсти.

Но больше всего его занимала одежда, которую он должен был надеть в день коронации: мантия, сотканная из золотых нитей, корона, украшенная рубинами, и скипетр, обвитый рядами и кольцами жемчугов. Об этих уборах думал он теперь, покоясь на своем пышном ложе и глядя на большое сосновое полено, пылавшее в очаге. Рисунки самых знаменитых современных художников были представлены ему уже много месяцев назад, и он издал приказ работать день и ночь над их выполнением; по всему свету искали драгоценные камни, достойные украсить это произведение. В воображении молодой принц уже видел себя стоящим перед главным алтарем Собора в великолепном одеянии Короля, и улыбка подолгу играла на его юных устах и ярким блеском отражалась в его темных, как дремучий лес, глазах.

Через несколько минут он встал и, опершись на резную полку камина, оглядел слабо освещенную комнату. Стены ее были затянуты богатыми гобеленами, изображавшими Триумф Красоты. Большой шкаф, инкрустированный агатом и ляпис-глазурью, занимал один из углов, а напротив окна стоял удивительной работы поставец с лакированными, выложенными золотом панно, на котором были расставлены кубки тонкого венецианского стекла и чаша из оникса с темными прожилками. На шелковом покрывале кровати были вышиты бледные маки, будто выпавшие из скованной сном руки; высокие резные колонны из слоновой кости поддерживали бархатный балдахин, над которым, как белая пена, пышные плюмажи из страусовых перьев поднимались к бледному серебру лепного потолка. Улыбавшийся Нарцисс из зеленой бронзы держал над изголовьем полированное зеркало. На столе стояла плоская чаша из аметиста.

За окном выступали неясные очертания купола Собора, круглой шапкой вздымавшегося над темными силуэтами домов; усталые часовые ходили взад и вперед по окутанной туманом террасе над рекой. Где-то вдали, в саду, пел соловей. Тонкий аромат жасмина струился через открытое окно. Молодой Король откинул со лба свои темные кудри и, взяв лютню, стал перебирать струны. Его отяжелевшие веки опустились, и странное томление овладело им. Никогда еще он не ощущал так ясно и с такой проникновенной радостью очарование и тайну прекрасного. С первыми ударами башенных часов, возвещавшими полночь, он позвонил, и в комнату вошли пажи. Они в соответствии с церемониалом разоблачили Короля, окропили его руки розовой водой и усыпали изголовье цветами. Как только они вышли, Король сразу же погрузился в сон.

Едва заснув, Король увидел сон; и вот что ему приснилось.

Ему снилось, что он стоит в длинной низкой комнате под самой крышей здания, а кругом — скрежет и стук бесчисленных станков. Слабый дневной свет проникал в решетчатые окна и освещал истомленные лица склонившихся над работой ткачей. Бледные болезненные дети, скорчившись, сидели на поперечных балках. Когда челноки проскакивали через основу, дети поднимали тяжелые баттаны, а когда челноки останавливались, дети опускали баттаны и сжимали ими нити. Их лица были изнурены, а тонкие руки дрожали и плохо их слушались. Несколько угрюмых женщин сидели за шитьем у стола. Отвратительный запах стоял в комнате. Воздух был душным и тяжелым, а стены были мокрыми от сырости. Юный Король подошел к одному из ткачей и стал следить за его работой.

Ткач сердито посмотрел на него и сказал:

— Почему ты на меня смотришь? Уж не шпион ли ты, приставленный нашим хозяином?

— А кто твой хозяин? — спросил молодой Король.

— Наш хозяин? — горько воскликнул ткач. — Он такой же человек, как и я. Да, вся разница между нами состоит в том, что он носит тонкие одежды, тогда как я хожу в лохмотьях, и что я слаб от голода, а он скорее страдает от пресыщения.

— Мы живем в свободной стране, — заметил Король, — и ты не раб этого человека.

— На войне, — возразил ткач, — сильный покоряет слабого, а в мирное время богатый порабощает бедного. Чтобы жить, мы должны работать, но получаем такую скудную плату, что умираем. Мы по целым дням трудимся на богачей; они накопляют груды золота в сундуках, а наши дети увядают раньше времени и лица дорогих нам людей становятся черствыми и злыми. Мы давим виноград, а вино пьют другие, мы сеем зерно, но стол наш пуст. Мы закованы в цепи, хоть их и не видно. Да, мы рабы, хоть люди и зовут нас свободными.

— И все живут так?

— И все живут так, — отвечал ткач, — и молодые и старые, женщины и мужчины, маленькие дети и старики, согбенные годами. Купцы нас притесняют, а мы вынуждены подчиняться им. Священник, перебирая свои четки, проходит мимо, и никто о нас не заботится. По нашим темным проулкам крадется бедность с голодными глазами, а следом за ней с озверелым лицом идет преступление. Нищета пробуждает нас утром, и унижение стережет нас ночью. Но какое тебе до всего этого дело? Ты не наш, у тебя слишком счастливое лицо.

И, нахмурясь, ткач отвернулся и пустил челнок, и молодой Король увидел, что в челнок была заправлена золотая нить. Охваченный ужасом, он спросил ткача:

— Что за ткань ты делаешь?

— Это коронационное одеяние молодого Короля, — отвечал тот. — Но к чему тебе это знать?

Молодой Король громко вскрикнул и проснулся в своей собственной спальне. А через открытое окно он увидел большой медово-желтый месяц, висевший на мглистом небе.

И снова он заснул, и вновь увидел сон. Вот что ему снилось теперь.

Ему казалось, что он лежал на палубе громадной галеры; на ней гребли человек сто рабов. На ковре, рядом с Королем, сидел хозяин галеры. Он был черен, как черное дерево, а голову его украшала чалма из красного шелка. Большие серебряные кольца оттягивали толстые мочки его ушей, а в руках он держал весы из слоновой кости. На рабах же были только рваные передники, и каждый раб был прикован цепью к своему соседу. Лучи горячего солнца обжигали их, а вниз и вверх по проходам бегали негры и хлестали гребцов ременными бичами. рабы вытягивали свои исхудавшие руки и погружали тяжелые весла в воду. Соленые брызги летели с лопастей.

Наконец они достигли маленькой бухты и принялись лотом измерять глубину. Подувший с берега легкий ветерок покрыл палубу и большой латинский парус мелкой красной пылью. Три араба на диких ослах подъехали к берегу и стали метать в галеру дротики. Хозяин галеры взял в руки раскрашенный лук и пустил одному из них стрелу прямо в горло. Тот тяжело упал в прибой, а товарищи его ускакали. Женщина, закутанная в желтое покрывало, медленно следовала за ними на верблюде, по временам оглядываясь на убитого.

Лишь только они бросили якорь и убрали паруса, негры спустились в трюм и вынесли оттуда длинную веревочную лестницу с тяжелыми свинцовыми гирями. Хозяин галеры перекинул ее через борт, прикрепив концы к двум железным стойкам. Тогда негры схватили младшего из рабов, сбили с него оковы, залепили ему ноздри и уши воском и привязали к поясу тяжелый камень. раб с трудом спустился по лестнице и исчез в море. Несколько пузырьков показалось на воде в месте его исчезновения. Некоторые из рабов с любопытством заглядывали за борт. На носу галеры сидел заклинатель акул, монотонно ударяя в барабан.

Спустя какое-то время ныряльщик показался из воды и, тяжело дыша, ухватился за лестницу; в правой руке он держал жемчужину. Негры выхватили ее и столкнули его опять в воду. Рабы уснули над веслами.

Снова и снова показывался ныряльщик и каждый раз приносил с собой по прекрасной жемчужине. Хозяин галеры взвешивал их и складывал в мешочек из зеленой кожи.

Молодой Король пробовал заговорить, но язык его точно прилип к нёбу и губы отказывались повиноваться. Негры болтали друг с другом и наконец затеяли ссору из-за нитки блестящих бус. Два журавля летали вокруг судна.

Наконец ныряльщик показался в последний раз, и жемчужина, принесенная им, была прекраснее всех жемчужин Ормуза: она имела форму полной луны и была светлее утренней звезды. Но лицо раба странно побледнело; он упал на палубу и из его ушей и ноздрей хлынула кровь. Несколько раз он вздрогнул и затих. Негры пожали плечами и выбросили тело за борт.

Хозяин же галеры усмехнулся и подошел, чтобы взять жемчужину; посмотрев на нее, он приложил ее ко лбу и, склонившись, проговорил:

— Она украсит скипетр молодого Короля! — и дал неграм знак поднимать якорь.

А молодой Король, услышав это, громко вскрикнул и проснулся. И в окно он увидел, как длинные бледные персты рассвета судорожно схватывали в небе догоравшие звезды.

И снова заснул Король, и вновь увидел сон. И вот что ему приснилось на этот раз.

Ему казалось, что он идет по дремучему лесу, усеянному необыкновенными плодами и пышными ядовитыми цветами. Ехидны шипели ему вслед и яркие попугаи с громкими криками перепархивали с ветки на ветку. Громадные черепахи дремали в горячей тине. На деревьях сидели обезьяны и павлины. Все дальше и дальше он шел, пока не достиг опушки леса. И тут он увидел несметное множество людей, работавших в русле высохшей реки. Они карабкались по утесам, словно муравьи. Они рыли глубокие колодцы в грунте и спускались в них. Некоторые большими кирками рубили скалы, другие рылись в песке. Они вырывали с корнями кактусы и топтали алые цветы. Они лихорадочно спешили, перекликались друг с другом, и никто не оставался без дела.

Из мрака пещеры за ними наблюдали Смерть и Алчность.

Смерть сказала:

— Мне скучно, отдай мне треть из них и отпусти меня. Но Алчность покачала головой.

— Они мои слуги, — ответила она.

— Что у тебя в руке? — спросила Смерть.

— Три хлебных зерна. Но что тебе до того?

— Дай мне одно из них, — закричала Смерть, — я посажу его в моем саду, только одно, и я уйду отсюда.

— Я ничего не дам тебе, — отвечала Алчность, пряча руку в складках одежды.

Тогда Смерть засмеялась и, взяв чашу, зачерпнула ею воды из болота; и из чаши поднялась болотная лихорадка. Она прошла через толпу людей и треть из них тут же упали мертвыми. Холодный туман полз вслед за ней, а рядом с ней скользили и пресмыкались водяные змеи.

Алчность, увидев, что трети ее людей не стало, принялась с плачем бить себя в грудь. Она ударяла себя в иссохшую грудь и кричала:

— Ты убила треть моих людей. Уходи! В горах Татарии идет война и короли враждующих сторон призывают тебя. Афганцы закололи черного быка и идут на бой. Они ударили по щитам копьями и возложили на головы железные шлемы. Что же заставляет тебя сидеть в моей долине? Уходи и не возвращайся сюда больше.

— Нет, — отвечала Смерть, — пока ты не дашь мне одно хлебное зерно, я не уйду.

Но Алчность лишь крепче сжала руку и заскрежетала зубами.

— Я ничего не дам тебе, — пробормотала она. Смерть засмеялась и, подняв черный камень, бросила его в лес; и из чащи дикой цикуты вышла лихорадка в огненном уборе. Она прошла через толпу людей, и прикосновение ее было смертельно для каждого. Трава увядала на ее пути. Тогда Алчность содрогнулась и посыпала голову пеплом.

— Ты жестока! — закричала она. — Ты жестока! Голод царит в обнесенных стенами городах Индии, и колодцы высохли в Самарканде. Голод царит в городах Египта, и саранча налетела туда из пустыни. Нил не вышел из берегов, и жрецы прокляли Изиду и Озириса. Иди к тем, кому ты нужна, и оставь мне моих слуг.

— Нет, пока ты не дашь мне одно хлебное зерно, я не уйду, — отвечала Смерть.

— Я не дам тебе ничего, — сказала Алчность.

И Смерть, снова засмеявшись, громко свистнула — и в воздухе появилась летящая женщина. «Чума» было написано у нее на лбу, и целая стая голодных ястребов вилась над ее головой. Она распростерла над долиной свои крылья, и в живых не осталось ни одного человека.

И Алчность с громкими воплями полетела через лес, а Смерть вскочила на своего красного коня и быстрее вихря умчалась.

А из устья долины, из тины, вылезли драконы и отвратительные чешуйчатые существа; и шакалы вприпрыжку прибежали, втягивая ноздрями воздух.

Молодой Король заплакал и спросил:

— Кто были эти люди и что они искали?

— Они искали рубины для короны Короля, — отвечал кто-то позади него. И молодой Король, вздрогнув, обернулся: перед ним стоял человек в одежде пилигрима, он держал в руке серебряное зеркало.

— Для какого Короля? — бледнея спросил король.

— Взгляни в это зеркало и увидишь его, — отвечал пилигрим.

Король взглянул в зеркало и, увидев свое собственное лицо, громко вскрикнул и проснулся. Потоки яркого солнечного света лились в комнату, а в саду и в рощах распевали птицы.

Церемониймейстер и высшие сановники государства с поклоном вошли к Королю, а пажи внесли сотканную из золота мантию и положили перед Королем корону и скипетр.

Молодой Король взглянул на свои уборы — они были прекрасны. Они были прекраснее всего, что он до сих пор видел. Но он вспомнил о своих снах и сказал приближенным:

— Унесите все эти вещи, я не надену их. Придворные удивились, а некоторые, думая, что он шутит, засмеялись.

Но Король снова обратился к ним и строго сказал:

— Унесите эти вещи и спрячьте их от меня. Хотя сегодня и день моей коронации, но я не надену их. На станке скорби бледными руками страдания выткано для меня это одеяние. Кровь горит в сердце рубина, и смерть таится в сердце жемчуга. — И он рассказал им свои три сна.

Придворные, выслушав их, переглянулись и прошептали:

— Без сомнения, он помешался, потому что сон — это только сон и видение — лишь видение. Разве они — явь, чтобы считаться с ними? Да и какое нам дело до жизней тех, кто работает на нас? Неужели человек не должен есть хлеб, не повидав сеятеля, или пить вино, не поговорив с виноградарем?

И церемониймейстер, обратившись к молодому Королю, сказал:

— Государь, я умоляю тебя, отбрось свои черные мысли, надень эту красивую мантию и возложи на голову эту корону. Как же иначе узнает народ, что ты его Король, если ты не облачишься в королевские одежды?

Молодой Король посмотрел на него.

— Правда ли это? — спросил он. — Они не узнают во мне короля без королевских одежд?

— Они не узнают тебя, государь! — вскричал церемониймейстер.

— Я думал, что есть люди царственного вида, — возразил Король. — Но может быть, ты и прав. И все-таки я не надену этих одежд и не буду увенчан этой короной. Но каким пришел я в этот дворец, таким и выйду из него.

И Король приказал удалиться всем, за исключением одного пажа, юноши, только на год моложе его самого, чтобы тот прислуживал ему и которого оставил при себе как своего товарища. И выкупавшись в прозрачной воде, Король открыл большой разрисованный ларец и вынул из него кожаную тунику и грубый плащ из овечьей шкуры, в которых ходил, когда на склоне холмов присматривал за стадами мохнатых коз пастуха. Эти одежды надел он на себя и взял в руку свой простой пастушеский посох.

А юный паж в удивлении широко раскрыл свои большие голубые глаза и, улыбаясь, сказал ему:

— Государь, я вижу у тебя мантию и скипетр, но где же твоя корона?

Молодой Король сорвал ветку вьющегося над балконом дикого шиповника и, согнув ее в виде венка, надел себе на голову.

— Пусть это будет моей короной, — отвечал он.

И в таком наряде Король вышел из своей комнаты в Большую залу, где его ожидали придворные.

Они стали смеяться, а некоторые из них закричали:

— Государь, народ ожидает своего короля, а увидит нищего.

Другие же с негодованием говорили:

— Он позорит государство и не достоин быть нашим повелителем.

Но Король не отвечал им ни слова; минуя их, он спустился по блистающей порфировой лестнице и, выйдя через бронзовые ворота, сел на своего коня и поехал к Собору; а юный паж бежал рядом с ним.

Народ же осыпал его насмешками и кричал:

— Вот едет шут Короля. Король придержал коня и сказал:

— Нет, я сам Король.

И он рассказал им свои три сна.

Тогда из толпы вышел человек и с горечью проговорил:

— Государь, разве ты не знаешь, что роскошь богатого дает жизнь бедняку? Ваша пышность нас вскармливает и ваши пороки питают нас. Тяжело работать на жестокого хозяина, но когда вовсе не на кого, еще тяжелее. Уж не думаешь ли ты, что вороны будут кормить нас? И разве ты можешь изменить это? Разве ты можешь сказать покупателю: «Купи на столько-то» — и продавцу: — «Продавай за такую-то цену?» Не думаю. А потому вернись во дворец и облекись в пурпур и тонкие ткани. Какое дело тебе до нас и наших страданий?

— Разве богатый и бедный не братья? — спросил Король.

— Конечно, — отвечал человек, — только имя богатого Каин.

Глаза молодого Короля наполнились слезами, но он продолжал свой путь через толпу. А юный паж испугался и убежал.

Когда же Король подъехал к большому порталу Собора, солдаты скрестили свои алебарды и сказали:

— Что тебе здесь надо? Через эту дверь может войти только Король.

Лицо Короля запылало от гнева:

— Я Король, — ответил он и, отстранив алебарды, вошел в Собор.

Старый епископ, увидев Короля в пастушеской одежде, в удивлении поднялся со своего места и, выйдя ему навстречу, сказал:

— Сын мой, разве это королевское облачение? И какой же короной буду я венчать тебя, какой скипетр вложу в твою руку? Ведь сегодняшний день должен быть для тебя днем радости, а не унижения.

— Разве радость должна облекаться в то, что изготовило страдание? — спросил молодой Король и рассказал ему свои сны.

И когда епископ выслушал их, он гневно сдвинул брови и сказал:

— Сын мой, я уже стар и уже достиг зимы своих дней. Я знаю, что много зла творится на белом свете. Свирепые разбойники спускаются с гор, похищают маленьких детей и продают их маврам. Львы, лежа на песке, подстерегают караваны и набрасываются на верблюдов. Дикие кабаны вытаптывают посевы в долинах, а лисицы съедают виноград на холмах. Пираты опустошают все побережье, сжигают суда рыбаков и овладевают их сетями. В солончаках живут прокаженные, они сплетают себе жилища из камыша, и никто не осмеливается подойти к ним. Нищие бродят по городам и делят пищу с собаками. Можешь ли ты сделать так, чтобы всего этого не было? Положишь ли ты прокаженного в свою постель и посадишь ли нищего с собой за стол? Будет ли лев слушаться твоих приказаний и дикий вепрь повиноваться тебе? Разве создавший нищету не мудрее тебя? Вот почему я не хвалю тебя за то, что ты сделал, и прошу тебя вернуться во дворец, облечься в приличествующие королю одежды — пусть вид твой будет радостным, и тогда золотым венцом я увенчаю тебя и жемчужный скипетр вложу в руку твою. Что же до твоих снов, то забудь их. Бремя этого мира слишком тяжело для плеч одного человека, и скорби мира непосильны для одного сердца.

— И ты говоришь это здесь, в этом храме! — воскликнул молодой Король и, пройдя мимо епископа, взошел по ступеням к алтарю и остановился перед изображением Христа.

Он стоял перед изображением Спасителя, и по правую и по левую его руку стояли великолепные золотые сосуды — чаша с янтарным вином и сосуд с освященным миром. Он преклонил колени перед изображением Христа, большие свечи бросали яркий отблеск на украшенный алмазами ковчег, а голубые кольца ладана тонкими струйками возносились к куполу.

Король молился, склонив голову, а священники в своих пышных мантиях один за другим отошли от алтаря.

Вдруг громкий шум донесся с улицы, и в храм вошли придворные с обнаженными мечами, с развевающимися перьями на шлемах, с щитами из полированной стали.

— Где этот сновидец? — кричали они. — Где этот Король, одетый как нищий, этот ребенок, позорящий наше государство? Мы убьем его, ибо он недостоин править нами.

Молодой же король, нагнув голову, снова погрузился в молитву. Окончив ее, он поднялся с колен и, обернувшись, печально посмотрел на придворных.

И вот сквозь узорчатые стекла полились на него потоки солнечного света и лучи соткали вокруг него мантию прекраснее мантии, приготовленной для его торжества. Сухой посох расцвел лилиями более жемчуга. Увядшая же ветка шиповника на его голове покрылась розами, которые были алее рубинов. Белее прекраснейших жемчужин были лилии, а стебли их сияли чистым серебром. Краснее красных рубинов были розы, а листья их горели червонным золотом.

Так стоял он в облачении Короля, и створки алмазного ковчега раскрылись, и из хрустальных граней дароносицы полился дивный, таинственный свет. Неподвижно стоял он в облачении короля, и Слава Творца наполняла храм, а святые, казалось, ожили в своих резных нишах. В прекрасном королевском облачении стоял он перед народом, а звуки органа неслись под сводами, трубачи трубили и хор мальчиков пел.

Объятый трепетом, народ пал на колени; вельможи вложили мечи в ножны и присягнули королю; лицо же епископа побледнело, и руки его задрожали.

— Более могущественный, чем я, увенчал тебя! — воскликнул он и упал перед ним на колени.

А молодой Король спустился с высоких ступеней алтаря и, пройдя через толпу, пошел во дворец. Но никто не смел взглянуть ему в лицо: оно сияло, как лик ангела.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ИНФАНТЫ

Был день рождения Инфанты. Сегодня ей минуло двенадцать лет, и солнце ярко сияло в дворцовых садах.

Хоть она и была настоящей Принцессой и Инфантой Испании, но день ее рождения наступал только один раз в году, так же как и у детей самых бедных людей; и, понятно, вся страна искренне желала, чтобы день этот выдался для нее действительно прекрасным.

И день был поистине великолепный. Стройные пестрые тюльпаны стояли, вытянувшись на своих стеблях, словно длинные ряды солдат; они вызывающе смотрели на розы по другую сторону лужайки и говорили:

— Смотрите! Мы так же прекрасны, как и вы.

Пурпурные бабочки, с золотистой пыльцой на крыльях, порхали с цветка на цветок; маленькие ящерицы выглядывали из трещин в стенах и лежа грелись в ослепительных лучах солнца; а гранаты с треском лопались от жары, обнажая свои истекавшие кровью алые сердца. Даже бледно-желтые лимоны, в таком изобилии склонявшиеся с полуразрушенных трельяжей и с тенистых аркад, казалось, ярче загорались в чарующем блеске солнца; а деревья магнолии развертывали свои большие шаровидные, словно выточенные из слоновой кости, цветы и наполняли воздух сладким тяжелым ароматом. Сама маленькая Принцесса гуляла по террасе вместе со своими сверстниками и играла с ними в прятки вокруг каменных ваз и старых, обросших мхом статуй. В обычные дни Инфанте разрешалось играть только с детьми своего круга и звания, и ей всегда приходилось играть одной; но день ее рождения был исключением, и Король позволил ей пригласить всех ее юных друзей, с которыми ей хотелось видеться и играть. Какой-то особенной величавой грацией были полны эти мелькавшие в саду хрупкие испанские дети — эти мальчики в широкополых шляпах с перьями и коротких развевающихся плащах и девочки, придерживавшие шлейфы своих длинных парчовых платьев и защищавшие глаза от солнца большими черными с серебром веерами. Но Инфанта была грациознее всех, и туалет ее, хотя и соответствовавший несколько чопорной моде того времени, отличался особенным совершенством вкуса. Ее платье из серого атласа по низу и на широких буфах рукавов было богато вышито серебром, а туго затянутый корсаж унизан рядами крупных жемчужин. Две маленькие туфельки с большими розовыми бантами выглядывали при ходьбе из-под ее платья. Большой розовый веер был из газа и жемчуга, а в ее пышных волосах, подобно ореолу из бледного золота вздымавшихся над ее маленьким нежным личиком, красовалась прекрасная белая роза.

Из окна дворца на детей печально смотрел тоскующий Король. За его креслом стоял ненавистный ему брат, Дон Педро Арагонский, а рядом сидел исповедник, Великий Инквизитор Гренады. Печальнее, чем обычно, был сегодня Король; вид Инфанты, с детской важностью отвечавшей на поклоны собравшихся придворных или подсмеивавшейся за своим веером над герцогиней Альбукерской, которая при ней состояла, вызывал в его памяти образ ее матери, молодой Королевы. Она, казалось ему, еще совсем недавно приехала из веселой Франции и угасла в мрачном великолепии испанского двора ровно через шесть месяцев после рождения дочери; угасла прежде, чем вторично расцвели миндальные деревья сада, не успев осенью этого года сорвать плод со старого сучковатого фигового дерева, стоявшего посреди двора, теперь густо поросшего травой. Так велика была любовь Короля к Королеве, что он не согласился скрыть ее лица навеки в могиле. Тело ее было забальзамировано врачом мавром, которому в воздаяние за услугу была дарована жизнь: по обвинению в ереси и подозрению в магии он уже, как говорили, был отдан в руки Инквизиции. И до сих пор еще в черной мраморной часовне дворца покоилось тело Королевы в устланной коврами гробнице, и оно было таким же, как в тот день, когда ее положили там монахи, — почти двенадцать лет назад, в один ветреный мартовский день. Раз в месяц Король, закутанный в темный плащ, скрывая под ним фонарь, приходил в часовню и, стоя на коленях перед гробницей, взывал: «Mi reina! Mi reina!»[15]  И иногда, нарушая формальности этикета, который в Испании управляет мельчайшими актами жизни и ставит пределы даже горю Короля, он, в безумном порыве отчаяния, хватал унизанные драгоценностями руки и горячими поцелуями старался разбудить холодное подрумяненное лицо.

Сегодня ему казалось, он видит ее опять такой же, какой он в первый раз увидел ее в замке Фонтенбло, когда ему было всего пятнадцать лет, а ей и того меньше. Тогда они были официально обручены папским нунцием в присутствии Короля Франции и всего двора, и юный жених вернулся в Эскуриал, увозя с собой маленький локон белокурых волос и воспоминание о детских губках, склонившихся над его рукой, когда он садился в карету. Потом была наскоро отпразднована свадьба в Бургосе, маленьком пограничном городке двух государств, и последовал пышный въезд в Мадрид, сопровождавшийся обычным торжественным богослужением в церкви La Atocha и особенно торжественным аутодафе, для которого 300 еретиков, в том числе много англичан, были выданы в руки священнослужителям и преданы сожжению.

Конечно, Король безумно любил Королеву, на беду, как думали многие, своей стране, бывшей тогда в состоянии войны с Англией за обладание Новым Светом. Он почти не спускал с Королевы глаз; для нее он забыл, или казалось, что забыл, все важные государственные дела, и в том ужасном ослеплении, которое страсть налагает на своих рабов, он не замечал, что сложный церемониал, которым он думал угодить ей, только усиливал ее странную болезнь.

Когда она умерла, он на время почти лишился рассудка. И, конечно, он бы, наверное, формально отрекся от престола и удалился бы в монастырь траппистов в Гренаде, почетным настоятелем которого он уже состоял; но его удерживала лишь боязнь оставить Инфанту во власти своего брата, про-славившегося жестокостью даже в Испании, и тем более что многие подозревали его в отравлении Королевы с помощью пропитанных ядом перчаток, подаренных ей во время посещения Арагонского замка. Даже после снятия трехлетнего траура, наложенного королевским эдиктом на всю страну, король не позволял своим министрам заводить речь о новом браке. Когда же сам Император обратился к Королю с предложением руки своей племянницы, прелестной эрцгерцогини Богемской, он приказал послам ответить своему повелителю, что король Испанский уже повенчан с Печалью, которую, несмотря на ее бесплодность, любит больше Красоты. Ответ этот стоил его короне богатых Нидерландских провинций, которые вскоре, по наущению Императора, восстали против Короля под предводительством нескольких фанатиков-протестантов.

Вся его супружеская жизнь, озаренная ярким пламенем радости и так внезапно завершившаяся трагической агонией, казалось, воскресала перед ним сегодня, в то время как он смотрел на игравшую на террасе Инфанту. Она унаследовала от Королевы всю милую живость ее манер, ее решительный поворот головы, прекрасный, горделивый, тонко очерченный рот и ее чудную улыбку — vrai sourire de France[16], — освещавшую личико Инфанты, когда она мельком бросала взгляд на окно или протягивала свою маленькую ручку для поцелуя какому-нибудь величественному гранду Испании. Но резкий смех детей оскорблял ухо Короля, а яркое, безжалостное солнце издевалось над его горем; и едва уловимый пряный запах особых веществ, употребляемых при бальзамировании, казалось, носился в ясном утреннем воздухе. Впрочем, может быть, это только казалось? Он закрыл лицо руками, и когда Инфанта снова взглянула на окно, гардины были уже опущены и Короля не было.

Инфанта сделала недовольную мину и пожала плечами. Ведь он, конечно, мог бы остаться с ней в ее день рождения! Стоит ли думать о каких-то глупых государственных делах? А может быть, он пошел в эту мрачную часовню, где всегда горели свечи и куда ей никогда не позволяли входить? И что это ему вздумалось, когда солнце так ярко сияет и все чувствуют себя такими счастливыми! Так он, пожалуй, кроме театра марионеток и других чудес, не увидит и шуточного боя быков, на который уже призывают трубы. Ее дядя и Великий Инквизитор были куда благоразумнее. Вот они вышли на террасу и мило ее приветствуют. И она откинула свою хорошенькую головку и, взяв Дона Педро за руку, медленно пошла по ступеням к длинному павильону из красного шелка, воздвигнутому в конце сада. Другие дети следовали за ними в порядке знатности: носители более длинных имен шли впереди.

Процессия знатных мальчиков в фантастических костюмах тореадоров вышла ей навстречу, и молодой граф Тьерра-Нуева, замечательный красавец лет четырнадцати, со всей врожденной грацией идальго и гранда Испании снял шляпу и подвел Инфанту к возвышению над ареной, где стоял маленький стул из золота и слоновой кости. Дети сгруппировались вокруг, помахивая своими большими веерами и тихо разговаривая друг с другом. Дон Педро и Великий Инквизитор, улыбаясь, стояли в дверях. Даже герцогиня, носившая звание Главной Камереры, худощавая женщина в желтых брыжах, с резкими чертами лица, не казалась, как обычно сердитой, и что-то вроде холодной улыбки пробегало по ее сморщенному лицу и кривило тонкие бескровные губы.

Бой быков был поистине восхитительный, по мнению Инфанты, гораздо лучше, чем настоящий, на который ее водили в Севилье по случаю визита герцога Пармского к ее отцу. Некоторые мальчики гарцевали на покрытых богатыми чепраками игрушечных лошадках, потрясая длинными пиками с целым каскадом ярких лент; другие проходили пешие, размахивая своими алыми плащами перед быком и ловко перепрыгивая через барьер, когда зверь устремлялся на них; что же касается самого быка, то он выглядел совсем как настоящий, хотя и был сделан из обтянутых кожей ивовых прутьев и по временам упрямо бегал по арене на задних ногах, что, конечно, никогда бы не пришло в голову ни одному живому быку. Но все же он великолепно сражался, и дети в восторге вскакивали на скамейки и, махая своими кружевными платками, кричали: «Браво, торо! Браво, торо!» — так же осмысленно, как взрослые. Однако же в конце концов после продолжительного боя, во время которого многие из лошадок были прободены насквозь и их наездники выбиты из седла, молодому графу Тьерра-Нуева удалось поставить быка на колени; тогда, получив разрешение Инфанты на «coup de grâce», он вонзил свою деревянную шпагу в шею животного с такой силой, что голова быка сразу отлетела и на ее месте появилось смеющееся лицо monsieur de Lorrain’a, сына французского посла в Мадриде. Потом, под гром рукоплесканий, арена была очищена и мертвые игрушечные лошадки торжественно вынесены двумя пажами-арабами в желтых с черным ливреях. После короткого антракта, во время которого француз-акробат ходил по натянутому канату, на сцене маленького театра, специально построенного для этого случая, выступили несколько итальянских марионеток в полуклассической трагедии «Софонисба». Они так хорошо играли, и жесты их были так натуральны, что по окончании спектакля глазки Инфанты стали влажными от слез. Многие же из детей по-настоящему плакали, и их пришлось утешать конфетами. Да и сам Великий Инквизитор в волнении высказал Дону Педро, как ему невыносимо было думать, что существа, сделанные только из дерева и крашеного воска и управляемые с помощью проволоки, были так несчастны и переживали такие сильные страдания.

Затем появился африканский фокусник, он внес большую плоскую корзину, накрытую красной тканью, поставил ее в центре арены, вынул из своего тюрбана забавную тростниковую дудочку и стал в нее дуть. Несколько мгновений спустя покрывало заколебалось, и под все более пронзительные звуки дудочки две зелено-золотистые змейки высунули странные клиновидные головки и медленно поднялись, покачиваясь в такт музыки взад и вперед, как колеблются водоросли на воде. Однако дети, по-видимому, боялись их пятнистых головок и проворных, похожих на стрелки язычков и были гораздо больше рады, когда фокусник заставил вырасти из песка крошечное апельсиновое дерево, на котором расцвели красивые белые цветы, тут же превратившиеся в настоящие плоды; когда же он взял веер маленькой дочери маркизы Лас-Торрес и превратил его в голубую птицу, с пением полетевшую по павильону, восторгу и восхищению детей не было границ.

Торжественный менуэт, исполненный мальчиками из церкви Нуэстра Сеньора Дель Пилар, был очарователен. Инфанта прежде никогда не видела этого удивительного обряда, совершаемого ежегодно в мае в честь Пресвятой Девы перед ее высоким алтарем. Действительно, ни один член испанского королевского дома не входил в большой Сарагосский собор с тех пор, как один безумный священник, как подозревали многие, подкупленный Елизаветой Английской, пытался причастить принца Астурийского отравленной облаткой. Так что Инфанта только по слухам знала о «танце в честь Мадонны», без сомнения представлявшем очень красивое зрелище. Мальчики были одеты в старинные придворные костюмы из белого бархата, а их оригинальные треугольные шляпы были отделаны серебром и громадными страусовыми перьями. Причем ослепительная белизна их одежд, при движении сверкавших на солнце, еще больше оттенялась их загорелыми лицами и длинными черными волосами. Все были очарованы торжественным достоинством, с которым они выполняли запутанные фигуры танца, и утонченной грацией их замедленных жестов и величественных поклонов. Когда же по окончании церемонии они сняли перед Инфантой свои увенчанные перьями шляпы, она чрезвычайно любезно ответила на их поклон и дала обет послать большую свечу к алтарю Божьей Матери Дель Пилар в благодарность за доставленное удовольствие.

Затем на арену вышли красивые египтяне — так в те времена назывались цыгане, — и, усевшись со скрещенными ногами в кружок, принялись мягко наигрывать на своих цитрах, раскачиваясь в такт и напевая тихую мечтательную мелодию. При виде Дона Педро на их лицах отразился гнев, а у некоторых в глазах мелькнул испуг, так как лишь несколько недель назад двое из их племени были по его приказанию повешены за колдовство на торговой площади в Севилье; но хорошенькая Инфанта, откинувшаяся на спинку кресла и смотревшая из-за веера своими большими голубыми глазами, очаровала их, и они прониклись уверенностью, что такое прелестное существо не может быть жестоким. А потому они продолжали тихо наигрывать, едва касаясь струн цитры своими заостренными ногтями; и головы их начали склоняться, как будто они засыпали. Вдруг с пронзительным криком, от которого дети вздрогнули, а рука Дона Педро сжала агатовую рукоятку кинжала, они вскочили на ноги и закружились, как бешеные, по арене, ударяя в бубны и напевая какую-то дикую песню любви на своем странном гортанном наречии. Потом, повинуясь новому знаку, они все снова бросились на землю и замерли без движения; лишь глухое бренчание цитр нарушало тишину. Проделав это несколько раз, они удалились, но через мгновение вернулись, ведя на цепи коричневого косматого медведя и неся на плечах несколько маленьких берберийских обезьянок. Медведь с комической важностью становился на голову, а ученые обезьянки проделывали разные забавные штуки вместе с двумя цыганскими мальчиками, по-видимому их хозяевами: сражались крошечными саблями, стреляли из ружей и маневрировали, совсем как гвардия короля. Цыгане очень понравились детям.

Но самым забавным развлечением в это утро были, несомненно, танцы маленького Карлика. Когда он, ковыляя на своих кривых ножках и качая из стороны в сторону своей громадной уродливой головой, вышел на арену, дети разразились восторженными криками; а громкий смех Инфанты вызвал даже замечание Камереры, сказавшей, что, хотя и было в Испании много прецедентов, когда королевы плакали перед равными себе, еще никогда не случалось, чтобы принцесса царской крови проявляла такую веселость в присутствии людей, которые ниже ее по рождению. Карлик, однако же, был действительно неотразим; и даже испанский двор, всегда особенно выделявшийся своей страстью ко всяким ужасам, никогда еще не видел такого фантастического маленького чудовища. К тому же это был его первый выход. Он был случайно найден накануне, когда бегал по лесу, двумя вельможами, охотившимися в отдаленной части окружавшего город пробкового леса. Карлик был привезен во дворец, чтобы сделать сюрприз для Инфанты, и его отец, бедный угольщик, был рад возможности отделаться от такого уродливого и бесполезного ребенка. Пожалуй, самое смешное заключалась в том, что сам Карлик совершенно не сознавал своего комичного вида. Казалось, он был совершенно счастлив и весел. Когда дети смеялись, он смеялся так же беспечно и радостно, как они; а после каждого танца он отвешивал им пресмешные поклоны, улыбаясь и кивая, как будто и в самом деле ничем от них не отличался и не был маленьким уродцем, созданным по какому-то капризу природы, чтобы служить мишенью для насмешек. Инфанта положительно очаровала Карлика. Он не мог отвести от нее глаз и, казалось, танцевал только для нее одной. По окончании же представления, когда Инфанта, в подражание важным придворным дамам, бросавшим букеты Кафарелли, знаменитому итальянскому певцу из папской капеллы, присланному в Мадрид самим Папой для исцеления сладкозвучным голосом меланхолии Короля, вынула из своих волос прекрасную белую розу и, отчасти ради шутки, отчасти чтобы подразнить Камереру, с очаровательной улыбкой бросила ее Карлику на арену, — последний принял это всерьез и, прижимая цветок к своим сухим губам, с искрящимися радостью глазками и с улыбкой от уха до уха, приложил руку к сердцу и опустился на одно колено перед Инфантой.

Эта выходка окончательно рассеяла важность Инфанты; она еще долго смеялась и после того, как Карлик убежал с арены, и выразила своему дяде желание, чтобы танец был немедленно повторен. Однако Камерера, под предлогом того что солнце слишком грело, решила, что ее Высочество должна тотчас же вернуться во дворец, где ее уже ждал пышный завтрак с тортом, украшенным ее собственными инициалами, сделанными из цветного сахара, и с красивым серебряным флагом на верхушке. Поэтому Инфанта с достоинством встала и, отдав приказание, чтобы маленький Карлик еще раз исполнил свой танец по окончании сиесты, поблагодарила юного графа Тьерра-Нуева за чудесный прием и вернулась в свои апартаменты в сопровождении детей, двинувшихся за нею в том же порядке, в каком они раньше входили.

Когда маленький Карлик услышал, что он еще раз должен танцевать перед Инфантой, и притом по ее особому приказанию, он так возгордился, что выбежал в сад и в глупом экстазе, с самыми неожиданными и неуклюжими жестами восторга, стал целовать белую розу.

Цветы были возмущены этим дерзким вторжением в их прекрасные владения; когда же они увидели, как он прыгал взад и вперед по дорожкам, так смешно размахивая над головой руками, они не могли более сдерживать своего негодования.

— Он, право, слишком уродлив, чтобы ему позволять играть там, где мы находимся! — восклицали Тюльпаны.

— Ему бы следовало напиться сока макового настоя и отправиться спать на тысячу лет, — сказали большие красные Лилии и запылали от ярости.

— Это совершенное чудовище! — прохрипел Кактус. — Какой он кривой и безобразный, а его голова совсем не пропорциональна его ногам. Право, я чувствую, как при виде его мои колючки встают дыбом, и если он только подойдет ко мне, я исколю его моими шипами.

— А ведь в руке у него лучший из моих цветов! — воскликнул куст белых роз. — Я сам преподнес его сегодня Инфанте в подарок на день ее рождения, а этот урод похитил его. — И визгливым голосом он закричал: — Вор! вор! вор!

Даже красные Герани, которые обычно не важничали и были известны своею многочисленной и бедной родней, увидев маленького Карлика, скорчили брезгливую мину; на робкое же замечание Фиалок, что, конечно, он был чрезвычайно дурен собой, но что он не мог этому горю помочь, Герани весьма резонно возразили, что в этом-то и заключался его главный недостаток и что нечего восхищаться человеком только потому, что он неизлечим. И действительно, некоторые из Фиалок должны были согласиться, что уродство маленького Карлика было слишком вызывающим и что он проявил бы больше вкуса, приняв печальное или, по крайней мере, задумчивое выражение, вместо того чтобы нелепо прыгать и принимать такие глупые и дикие позы.

А старые Солнечные Часы, эта знаменитая достопримечательность, указывавшая когда-то время самому императору Карлу V, были так поражены появлением маленького Карлика, что чуть не позабыли отметить своим длинным, теневым пальцем целых две минуты и не могли не обратиться с замечанием к гревшемуся на залитой солнцем балюстраде большому молочно-белому Павлину и не высказать, что дети королей, как всем известно, короли, а дети угольщиков — угольщики и что было бы глупо утверждать обратное. С этим положением Павлин вполне согласился и так громко прокричал: «Конечно! конечно!», что золотые рыбки, жившие в бассейне с фонтаном, высунули из воды свои головки и спросили у большого каменного Тритона, что случилось.

Однако птицы симпатизировали Карлику. В лесу они часто видели, как он, словно эльф, гонялся за крутящимися в воздухе листьями или, скорчившись в дупле какого-нибудь старого дуба, делился орехами с белками. Птиц не смущало его уродство. Ведь даже соловей, распевавший по ночам в апельсиновой роще так сладко, что порой сама Луна склонялась, чтобы его послушать, не блистал красотой; и, кроме того, Карлик всегда был добр к ним и в продолжение последней, необыкновенно суровой зимы, когда на деревьях не было ягод и земля была тверда, как железо, а волки подходили за пищей к самым воротам города, он ни разу не забыл о них и всегда бросал им крошки от своего маленького ломтика черного хлеба и делился с ними, как бы ни был скромен его собственный завтрак.

И птицы порхали вокруг него, болтая друг с другом и почти касаясь его щек своими крылышками, а маленький Карлик от восторга не мог превозмочь желания показать им чудную белую розу и рассказать, что сама Инфанта дала ему ее в знак своей любви.

Птички не поняли ни одного слова из его рассказа, но они все-таки склонили головки и приняли глубокомысленный вид, что имеет почти ту же цену, но само по себе гораздо легче.

Ящерицам он тоже очень нравился, и, когда он, устав от беганья, бросился на траву, чтобы отдохнуть, они стали играть и резвиться возле него и старались развлечь его, как умели.

— Не каждый может быть так же красив, как ящерица, — кричали они, — этого нельзя требовать от всех. И, как это ни странно, он в конце концов вовсе не так уж безобразен, конечно, если закрыть глаза и не смотреть на него. — Ящерицы по натуре философы и иногда, задумавшись, целыми часами сидели вместе, когда больше нечего было делать или когда погода была слишком дождливой.

Цветы, однако же, были чрезвычайно раздражены поведением как ящериц, так и птиц.

— Это показывает только, — говорили они, — как опошляет это беспрестанное перепархивание и беготня. Хорошо воспитанные создания всегда остаются на одном и том же месте, вот как мы. Никто никогда не видел, чтобы мы прыгали по дорожкам или, как сумасшедшие, гонялись по траве за стрекозами. Когда нам необходимо переменить атмосферу, мы призываем садовника, и он переносит нас на другую клумбу. Это благородно, и так все должны были бы вести себя. Но птицам и ящерицам не знакомо чувство покоя, а у птиц даже не бывает постоянного адреса. Они просто бродяги, вроде цыган, и обращаться с ними следовало бы так же, как с бродягами. — И цветы задрали носики и приняли весьма надменный вид; когда же через несколько минут они увидели, как маленький Карлик тяжело поднялся с травы и направился к террасе дворца, их злорадство достигло крайних пределов.

— Его бы следовало запереть до конца его дней, — сказали они. — Взгляните только на его горб и кривые ноги! — И они принялись сдержанно смеяться.

Но маленький Карлик не подозревал об их чувствах. Он очень любил ящериц и птиц и находил, что цветы — самые дивные создания в целом мире, кроме, конечно, Инфанты, но ведь она дала ему прекрасную белую розу и она любила его, это совсем другое дело. Как бы ему хотелось снова быть вместе с нею! Она посадила бы его справа от себя и улыбнулась бы ему, а он никогда бы ее не покинул; он был бы ее товарищем в играх и научил бы ее всяким чудесным фокусам. Хотя он еще никогда не бывал во дворце, но знал много удивительных вещей. Он умел делать из тростника крохотные клетки для кузнечиков, чтобы можно было слушать их песни, и вырезать из длинного, коленчатого бамбука свирели, звуки которых так любит Пан. Он знал крик каждой птицы и мог приманить с верхушки дерева скворца или цаплю с болота. Он узнавал след каждого животного и мог выследить зайца по нежным отпечаткам его лапок или кабана по растоптанным листьям. Все танцы ветра были ему известны: бурный танец осени в красном уборе; легкий танец в голубых сандалиях васильков по нивам; танец с белыми снежными гирляндами зимой и весенний танец цветочных лепестков в фруктовых садах. Он знал, где вьют гнезда дикие голуби, и один раз, когда охотник поймал в сети голубя с голубкой, Карлик сам вырастил птенцов, построив для них маленькую голубятню в развилке срубленной ивы. Птицы стали совсем ручными и каждое утро ели у него из рук. Инфанте они наверняка понравились, так же как и шныряющие в высоком папоротнике кролики, и сойки с их сизо-стальными перьями и черными клювами, и ежи, свертывающиеся в колючие клубки, и большие, степенные черепахи, которые медленно двигаются, покачивая головами и грызя молодые листочки. Да, она обязательно должна прийти поиграть с ним в лесу. Он уступит ей свою собственную маленькую постельку и до утра будет сторожить под окном, чтобы дикие зубры не обидели ее и голодные волки не подкрались слишком близко к хижине. А на заре он бы разбудил ее, постучав в ставню, и они бы целый день танцевали в лесу. В лесу ведь вовсе не скучно. Порой епископ, читая украшенную картинками книжку, проезжал верхом на своем белом муле. Иногда проходили сокольничьи в зеленых бархатных шапочках и куртках из дубленой замши; каждый держал на руке сокола, прикрытого колпачком. Во время сбора винограда проходили давильщики со следами пурпурного сока на ногах и руках, в венках из глянцевитого плюща, неся с собой бурдюки со сбегавшими по ним каплями вина; а по ночам угольщики усаживались в кружок около громадных костров, наблюдая, как длинные поленья медленно обугливались в огне, и жаря в золе каштаны; разбойники вылезали из своих пещер и веселились вместе с ними. Один раз Карлик даже видел великолепную процессию, двигавшуюся по пыльной дороге в Толедо. Монахи с тихим пением шли впереди, неся яркие хоругви и золотые кресты; за ними в серебряных панцирях с аркебузами и пиками шли солдаты, а среди них двигались три босых человека в странных желтых одеждах, сплошь разрисованных диковинными фигурами, с зажженными свечами в руках. Без сомнения, в лесу было на что посмотреть. А если бы Инфанта устала, Карлик нашел бы для нее ложе из мягкого мха или понес бы ее на руках, потому что он был очень сильным, хотя — он знал это — и невелик ростом. Он сделал бы ей ожерелье из красных ягод брионии — они так же красивы, как и белые ягоды на ее платье; а когда они ей надоедят, пусть она их бросит, и он найдет ей другие. Он принесет ей чашечки желудей, и росистые анемоны, и крошечных светящихся червячков, которые звездами загорятся в бледном золоте ее волос.

Но где же она? Он спросил об этом белую розу, но та не дала ему ответа.

Весь дворец казался погруженным в сон и даже там, где не были закрыты ставни, тяжелые гардины закрывали окна, не пропуская яркого света. Маленький Карлик бродил вокруг дворца, отыскивая, как ему туда проникнуть, и, наконец, заметил маленькую дверь, оставленную открытой. Он проскользнул в нее и очутился в великолепной зале, пожалуй, еще более великолепной, чем сам лес, как с ужасом подумал он: она вся блестела золотом и даже пол был сделан из больших цветных плит, уложенных в виде геометрического рисунка. Но маленькой Инфанты тут не было; только несколько дивных белых статуй со странной улыбкой смотрели на него со своих яшмовых пьедесталов печальными глазами без зрачков.

В конце залы висел черный бархатный занавес, богато украшенный солнцами и звездами — любимыми эмблемами Короля, да и черный цвет был его любимым. Не спряталась ли Инфанта за ним? Во всяком случае, надо посмотреть.

Он тихонько подошел и отдернул занавес. Нет, за ним была только другая комната, но еще прекраснее, подумал он, чем первая. Стены ее были затянуты зелеными арраскими гобеленами, изображавшими охоту, — произведение какого-нибудь фламандского художника, потратившего больше семи лет на свою работу. В этой комнате прежде жил Иоанн Безумный. Этот помешанный король так любил охоту, что в бреду пробовал вскочить на громадных, вставших на дыбы коней, вытканных на гобелене, или повалить оленя, на которого набрасывались большие собаки; он трубил в свой рог и ударял кинжалом бледных убегающих ланей. Теперь в этой зале происходили заседания совета, и на столе, в центре ее, были разложены красные портфели министров с золотыми тюльпанами Испании и с гербами и эмблемами дома Габсбургов.

Маленький Карлик в изумлении оглядывался по сторонам и боялся идти дальше. Странные молчаливые всадники, так быстро и бесшумно мчавшиеся по длинным просекам, казались ему теми грозными призраками, о которых рассказывали угольщики и которые охотятся только ночью, а при встрече с человеком обращают его в лань и гонятся за ним. Но он вспомнил о хорошенькой Инфанте и набрался храбрости. Ему хотелось застать ее одну и сказать ей, что и он ее тоже любит. Может быть, она в соседней комнате?

Он побежал по мягким мавританским коврам и открыл дверь. Нет! И тут ее не было. Комната была совсем пуста.

Это была тронная зала для приема иностранных посланников в тех случаях, когда Король — а это бывало не часто — соглашался дать им личную аудиенцию. В этой самой комнате много лет назад состоялся прием английских послов, прибывших для переговоров о браке их Королевы, одной из католических повелительниц Европы, со старшим сыном Императора. Стены залы были обиты золоченой кордовской кожей, а с черного с белым потолка спускалась тяжелая позолоченная люстра с подсвечниками на 300 восковых свечей. Под большим балдахином из золотой парчи, на котором жемчугом были вышиты львы и башни Кастилии, стоял трон, покрытый богатым покрывалом из черного бархата, украшенного серебряными тюльпанами и отделанного серебряной с жемчугом бахромой. На второй ступени трона стоял стул с подушкой из серебряной ткани для коленопреклонения Инфанты, а внизу, у самого края балдахина, стояло кресло папского нунция, который имел исключительное право сидеть в присутствии Короля на всякой публичной церемонии; напротив, на пурпурном табурете, лежала его кардинальская шляпа с алыми кисточками. На противоположной стене висел портрет в натуральную величину Карла V, в охотничьем костюме и с большим мастифом, а портрет Филиппа II, принимающего изъявление покорности Нидерландов, занимал середину другой стены. Между окнами стоял шкапик черного дерева, инкрустированный слоновой костью, на котором были выгравированы фигуры из «Пляски Смерти» Гольбейна — по преданию, рукой самого знаменитого мастера.

Но маленького Карлика не трогало все это великолепие. Он бы не отдал своей розы за все жемчуга балдахина, ни единого белого лепестка ее за самый трон. Все, чего он хотел, это увидеть Инфанту до ее прихода в павильон и предложить ей уйти с ним по окончании танца. Здесь, во дворце, воздух был неподвижный и тяжелый, а в лесу свободно веял ветер и солнечные лучи своими золотыми руками раздвигали трепетные листья. В лесу были и цветы, может быть, не такие пышные, как в дворцовом саду, но во всяком случае более душистые: гиацинты, ранней весной заливавшие волнистым пурпуром прохладные долины и поросшие травой холмы; желтые примулы, что маленькими группками гнездятся между сучковатыми корнями дубов; яркий чистотел, голубая вероника и ирисы, лиловые и золотые. На орешнике были серые сережки, и наперстянка сгибалась под тяжестью своих пятнистых чашечек, осаждаемых пчелами; каштаны расцветали пирамидами белых звездочек, и шиповник сиял красивыми бледными лунами. Да, Инфанта конечно же пойдет с ним; надо только отыскать ее! Она пойдет с ним в прекрасный лес, и целый день он будет развлекать ее танцами. При этой мысли улыбка засветилась в глазах Карлика, и он прошел в следующую комнату.

Из всех комнат эта была самая замечательная и самая красивая. Стены ее были покрыты луккским шелком розовых тонов, затканным птицами и нежными серебряными цветами; массивная отделка была из серебра в форме цветочных гирлянд с качающимися на них купидонами; перед двумя большими каминами стояли широкие экраны, расшитые попугаями и павлинами, а пол из зеленоватого, словно морские волны, оникса, казалось, уходил в бесконечность. И Карлик был здесь не один. В полутьме двери, на другом конце комнаты, он увидел маленькую фигурку, наблюдавшую за ним. Сердце его дрогнуло, крик радости сорвался с губ, и он вошел в залитую солнцем комнату. По мере того как он шел, приближалась к нему и фигурка: теперь он ясно мог ее видеть.

Инфанта!.. Нет, это было чудовище, самое фантастическое из всех когда-либо виденных им: по сложению не похожее на других людей, с горбом, кривыми ногами, с громадной покачивавшейся головой, покрытой гривой черных волос. Маленький Карлик нахмурился, чудовище тоже. Он засмеялся, чудовище засмеялось вместе с ним и, передразнивая его, вытянуло руки по швам. Он отвесил насмешливый поклон, чудовище ответило тем же. Карлик пошел навстречу, и оно стало приближаться, копируя каждый его шаг и останавливаясь, когда он останавливался. Карлик вскрикнул от изумления и, пробежав вперед, протянул руку; рука чудовища, холодная, как лед, дотронулась до его руки. Карлик испугался, быстро отдернул руку, и чудовище повторило его жест. Он попробовал двинуться вперед, но что-то гладкое и твердое остановило его. Лицо чудовища было теперь совсем близко от его лица и, казалось, было полно ужаса. Он откинул волосы, падавшие на глаза, и ударил чудовище. Оно сделало то же самое. Он скорчил гримасу отвращения; лицо чудовища также перекосилось. Он отошел назад, и оно отступило.

Что же это такое? Карлик с минуту подумал и обвел взглядом комнату. Странно, но, кажется, все повторялось в этой невидимой стене, прозрачной, как вода. Да, повторялись картины и диваны. Заснувший фавн, лежавший около двери, в алькове, имел своего двойника, и серебряная Венера, освещенная солнцем, протягивала руки к другой Венере, столь же прекрасной, как она сама.

Уж не эхо ли это? Однажды он крикнул в долине, и эхо повторило каждое его слово. Могло ли оно так же повторять вид предметов, как повторяло голос? Могло ли оно создать отраженный мир, подобный миру настоящему? Но разве тени предметов могли иметь цвет, жизнь и движение? Неужели?..

Он вздрогнул и, взяв со своей груди прекрасную белую розу, сделал пол-оборота и поцеловал цветок. У чудовища оказалась такая же роза, точь-в-точь похожая на его! Оно осыпало ее такими же поцелуями и прижимало к сердцу угловатыми жестами.

Истина вдруг открылась ему. В отчаянии он дико вскрикнул и, рыдая, упал на пол. Так этот уродливый горбун, такой отталкивающий и ужасный, был он сам! Он и есть это чудовище, это над ним смеялись все дети и маленькая Принцесса, в любовь которой он верил, — она тоже только издевалась над его безобразием и его кривыми ногами! Почему его не оставили в лесу, где не было зеркал, чтобы открыть ему его уродство? Уж лучше бы отец убил его, чем продавать на позор! Горячие слезы заструились по щекам Карлика, и он в мелкие клочки разорвал белую розу. Размахивавшее руками чудовище сделало то же самое и разбросало нежные лепестки. Оно пресмыкалось по полу, и когда Карлик взглянул на него, он встретил взгляд, искаженный болью. Чтобы не видеть его, Карлик отполз в сторону и закрыл глаза руками. Словно раненый зверь, он со стонами спрятался в тень.

В это мгновение сама Инфанта вошла в комнату вместе со своими товарищами по играм, и когда они увидели, как безобразный маленький Карлик лежал на полу и бил по нему своими судорожно сжатыми кулаками, со странными и несуразными ужимками, они разразились веселым смехом и, образовав кружок, стали наблюдать за уродцем.

— Его танцы были забавны, — проговорила Инфанта, — но игра его еще смешнее. Право, он почти не уступает марионеткам, только, конечно, менее натурален, — и она хлопала в ладоши и обмахивалась своим большим веером.

Но маленький Карлик не подымал глаз, и рыдания его становились все тише и тише; вдруг он испустил какой-то вздох, странно подпрыгнул и схватился рукой за бок. Потом опять упал и уже больше не двигался.

— Это замечательно, — сказала Инфанта после паузы, — но теперь ты должен станцевать для меня.

— Да, — закричали все дети, — вставай и танцуй; ведь ты не хуже берберийских обезьянок, даже гораздо забавнее их!

Но маленький Карлик не откликался.

Тогда Инфанта, топнув ножкой, позвала своего дядю, гулявшего по террасе вместе с Камергером, который читал ему только что полученные депеши из Мексики, где недавно была учреждена Святейшая Инквизиция.

— Мой смешной маленький Карлик капризничает! — воскликнула она. — Пожалуйста, разбудите его и заставьте его танцевать передо мной.

Государственные мужи с улыбкой переглянулись и медленно подошли к детям. Дон Педро нагнулся и слегка ударил Карлика по щеке своей вышитой перчаткой.

— Нужно танцевать, маленькое чудовище; нужно танцевать. Инфанта Испании и Индии желает, чтобы ее развлекали.

Но маленький Карлик не двигался.

— Придется позвать экзекутора, — недовольно проговорил Дон Педро и вернулся на террасу. Камергер же с серьезным видом нагнулся и приложил руку к сердцу Карлика. Через несколько секунд он пожал плечами, выпрямился и с низким поклоном сказал Инфанте:

— Mi bella Princessa, ваш забавный маленький Карлик никогда больше не будет танцевать. Очень жаль, ведь его уродство, пожалуй, могло бы вызвать улыбку даже у Короля.

— Но почему же он не будет больше танцевать? — со смехом спросила Инфанта.

— Потому что сердце его разбилось, — отвечал Камергер. Инфанта нахмурилась, и ее нежные, словно лепестки

розы, губки сложились в презрительную гримаску.

— Пускай же впредь все приходящие играть со мною совсем не будут иметь сердца! — воскликнула она и побежала в сад.

РЫБАК И ЕГО ДУША

Каждый вечер выезжал молодой рыбак в море и бросал свои сети в воду.

Когда ветер дул с берега, добычи было очень мало, а иногда и совсем не оказывалось: то был резкий ветер на черных крыльях, и бурные волны вздымались ему навстречу. Когда же ветер дул с моря, рыба выходила из глубин, заплывала в сети, и Рыбак носил свою добычу продавать на рынок.

Каждый вечер выезжал он в море, и вот однажды сеть его оказалась такой тяжелой, что он едва мог поднять ее в лодку.

«Видно, вся рыба морская попалась мне в сети, — подумал рыбак усмехаясь, — а может быть, я поймал какое-нибудь мрачное чудовище людям на удивление; а может быть, и такое страшилище, что его пожелает увидеть сама великая Королева». И, собрав все свои силы, он налег на толстые веревки так, что вены выступили на его руках, словно жилки синей эмали на бронзовой вазе. Вот уже он тянул за тонкие бечевки, все ближе и ближе подходили плоские поплавки из пробки, и, наконец, сеть появилась на поверхности воды.

Но в ней не оказалось ни рыбы, ни чудовищ, а только маленькая, крепко спящая Сирена.

Волосы ее походили на влажное золотое руно, и каждый отдельный волосок блестел, как тонкая нить из золота в хрустальном кубке, ее тело белизной превосходило слоновую кость. Из серебра и жемчуга был ее хвост, и зеленые морские водоросли обвились вокруг него; точно морские раковинки были уши, а губы — словно кораллы. Холодные волны били в ее холодные плечи и кристаллы соли сверкали на ее ресницах.

Она была так прекрасна, что, увидев ее, молодой Рыбак замер от восхищения; он вытянул руку, потянул сеть к себе и, перегнувшись через борт, схватил Сирену в объятия. Но лишь только он ее коснулся, как она вдруг вскрикнула, словно испуганная чайка, проснулась, в ужасе взглянула на него своими лилово-аметистовыми глазами и стала биться, стараясь вырваться. Но Рыбак крепко прижал ее к себе, не желая отпускать.

И видя, что освободиться ей не удается, Сирена заплакала и сказала:

— Прошу тебя, отпусти меня; ведь я единственная дочь Морского царя, а отец мой стар и одинок.

Но молодой Рыбак отвечал:

— Я не отпущу тебя, пока ты не дашь мне обещания, что, когда бы я ни позвал тебя, будешь приходить на мой зов и петь для меня, потому что рыбы любят пение морских дев и сети мои будут всегда полны.

— И ты в самом деле отпустишь меня, если я это пообещаю? — воскликнула Сирена.

— В самом деле отпущу, — отвечал Рыбак.

И она дала ему обещание, подтвердив его клятвой обитателей Подводного царства. Рыбак разжал свои объятия, и Сирена, все еще трепещущая от необычного страха, скрылась в волнах.

Каждый вечер выезжал молодой Рыбак в море и звал Сирену. И она поднималась из воды и пела ему свои песни. Дельфины плавали вокруг нее, а изумленные чайки вились над головой.

И то была дивная песня. Она пела о жителях морской бездны, кочующих со своими детьми на плечах по морским лабиринтам; о Тритонах с длинными зелеными бородами и волосатой грудью, трубящих при приближении Морского царя в витые раковины; о дворце Морского царя из янтаря с крышей из сверкающих изумрудов и полами из ясных жемчугов, о подводных садах, где филигранные веера кораллов целый день колышутся в водных струях, а рыбы, словно серебряные птицы, снуют между ними, где анемоны, цепляясь, ползут по скалам и морские гвоздики расцветают в желтых бороздках песка. Она пела о больших заходящих из северных морей китах, с острыми ледяными колючками на плавниках; о сиренах, рассказывающих про такие удивительные вещи, что купцы должны залеплять себе уши воском, чтобы не слышать их пения, не кинуться за ними в воду и не погибнуть. Она пела о затонувших кораблях с высокими мачтами и судорожно ухватившимися за снасти навсегда замершими матросами, между тем как через открытые пушечные люки вплывают и выплывают скумбрии; о маленьких ракушках, любительницах путешествий, которые, присосавшись к килю корабля, объезжают вокруг всего света; и о каракатицах, живущих в расселинах утесов; они простирают свои длинные черные руки и по своему желанию могут заставить наступить ночь. Она пела о наутилусе, имеющем свой собственный опаловый ботик, управляемый шелковым парусом; о счастливых Тритонах, играющих на своих арфах и зачаровывающих сном великого Осьминога; о маленьких детях, которые ловят скользких черепах и со смехом катаются на их спинах; о Морских девах, нежащихся в белой пене и протягивающих руки к морякам; о морских львах с кривыми клыками и о морских конях с развевающейся гривой.

И пока она пела, стаи рыб, внимая ей, выплывали из глубин, и молодой рыбак ловил их, закидывая в море свои сети или прокалывая острогою. А когда лодка его наполнялась, Сирена, улыбнувшись ему, погружалась в волны.

Однако она никогда не приближалась к нему настолько, чтобы он мог ее коснуться. Часто рыбак звал ее и просил подплыть, но она не соглашалась; если же он делал попытку схватить ее, она, как морж, ныряла в море и в тот день уже не показывалась. И с каждым днем ее песни все сильнее пленяли его слух. Ее голос так очаровывал Рыбака, что он забывал про свои сети, улов и свой промысел. Скумбрии с красными плавниками и круглыми золотыми глазами целыми стаями проплывали мимо, но он не замечал их. Его острога без употребления лежала в лодке, и плетеные ивовые корзины оставались пустыми. С полуоткрытыми губами и затуманенными восторгом глазами он неподвижно сидел в своей лодке и слушал, слушал, пока дымка поднимавшегося с моря тумана не обволакивала его и выплывший месяц не серебрил его загоревшее тело.

Однажды вечером он позвал Сирену и сказал:

— Сирена, маленькая Сирена, я люблю тебя. Будь моею, потому что я люблю тебя!

Но Сирена покачала головой.

— У тебя человеческая душа, — отвечала она. — Если откажешься от души, может быть, я и полюблю тебя.

«На что мне душа? — подумал молодой Рыбак. — Я не могу ее видеть. Не могу ее коснуться. Я не знаю ее. Прогоню ее и какое тогда настанет счастье!»

Крик радости сорвался с его губ, и, встав в своей разрисованной лодке, он протянул к Сирене руки.

— Я прогоню свою душу, — воскликнул он, — и мы будем принадлежать друг другу и жить вместе в глубинах моря. Ты мне покажешь все, о чем ты пела, я буду во всем тебе послушен, и жизни наши будут навек неразлучны.

А маленькая Сирена засмеялась от восхищения и закрыла лицо руками.

— Но как же мне освободиться от души? — спросил молодой Рыбак. — Скажи мне как, и я мигом исполню.

— Увы! Я не знаю! — отвечала Сирена. — У жителей моря нет души. — И она опустилась в волны, печально взглянув на него.

На следующий день рано утром, прежде чем солнце на высоту ладони поднялось над холмом, молодой Рыбак подошел к дому Священника и трижды постучал в дверь.

Послушник выглянул в решетчатое окошко и, увидев Рыбака, отодвинул задвижку и сказал:

— Войди.

Молодой Рыбак вошел и, преклонив колена на устланном душистым тростником полу, обратился к Священнику, читавшему Библию:

— Отец мой, я полюбил Морскую деву, но душа служит преградой моим желаниям. Научи, как мне освободиться от души, которая, говоря по правде, вовсе и не нужна мне. На что мне она? Я не могу ее видеть, не могу ее коснуться. Я не знаю ее.

Но Священник, ударив себя в грудь, отвечал:

— Горе тебе, горе! Ты помешался или отравлен каким-нибудь зельем. Ведь душа — самое благородное, что есть в человеке; она дана нам Богом, чтобы мы достойно пользовались ею. На свете нет ничего более ценного, чем человеческая душа, и никакие блага земные не могут с ней сравниться. Она стоит всего золота земли, дороже всех рубинов королей. А потому, сын мой, оставь свои помыслы: это грех, за который не может быть прощения. Что же до обитателей моря, то они прокляты, и проклят будет всякий, кто вздумает с ними знаться. Они, как твари неразумные, не умеют отличать добро от зла и не за них умирал наш Искупитель.

От этих жестоких слов Священника глаза молодого Рыбака наполнились слезами, и, поднявшись с колен, он сказал:

— Отец, Фавны в лесах живут счастливо, и счастливы на скалах Тритоны, играющие на арфах из красного золота. Пусть же и я буду таким, как они, потому что дни их прекрасны — как дни цветов. Что же до души, то какая мне в ней польза, если она стоит между мной и той, кого я люблю?

— Плотская любовь презренна, — воскликнул Священник, хмуря брови, — недостойны и скверны языческие духи, которым Господь дозволяет бродить в созданном Им мире. Прокляты да будут лесные Фавны и прокляты певцы морей! Я слышу их по ночам, когда они пытаются оторвать меня от моих молитв. Они стучат ко мне в окно и смеются. Они нашептывают мне в уши рассказы о своих пагубных радостях. Они искушают меня своими соблазнами, и когда я начинаю молиться, показывают мне языки. Они отверженные, да, отверженные. Для них нет ни ада, ни рая, где бы они могли восхвалять имя Божие.

— Отец мой, — взмолился молодой Рыбак, — ты не знаешь, что говоришь. Однажды в сеть мою попалась дочь Морского царя. Она прекраснее утренней звезды и бледнее месяца. За ее тело я готов отдать свою душу и за любовь ее готов отказаться от райского блаженства. Исполни мою просьбу и отпусти меня с миром.

— Прочь! Прочь! — закричал Священник. — Твоя возлюбленная отвергнута, и ты будешь Богом отвергнут вместе с нею! — И он не дал Рыбаку благословения и прогнал его из своего дома.

Тогда молодой Рыбак медленно побрел на торговую площадь; он шел с опущенной головой, подавленный горем.

Увидев его, купцы стали шептаться, и один из них подошел к нему и, окликнув, спросил:

— Что ты пришел продавать?

— Я продам тебе мою душу, — отвечал Рыбак. — Прошу тебя, купи ее, потому что мне она в тягость. К чему она мне? Я не могу ее видеть. Не могу ее коснуться. Я не знаю ее.

Но купцы только засмеялись.

— А нам на что человеческая душа? — сказали они. — Она и ломаного гроша не стоит. Продай нам лучше свое тело в рабство: мы облачим тебя в пурпур, украсим руку твою перстнем, и ты станешь любимым рабом великой королевы. Но о душе не говори: для нас она ничто и пригодиться нам не может.

И молодой Рыбак подумал: «Что за странность! Священник уверяет меня, что душа дороже всего золота мира, а купцы говорят, что она и ломаного гроша не стоит». И, покинув базарную площадь, он спустился на берег моря и принялся размышлять, что же ему делать.

В полдень он вспомнил, что один из его товарищей, собиратель морского укропа, рассказывал ему как-то об одной молодой Колдунье, жившей в гроте у входа в залив и очень искусной в ворожбе. Он сразу принял решение и пустился бежать — так ему хотелось поскорее освободиться от своей души; облако пыли неслось вслед за ним по песчаному берегу. Молодая Колдунья по тому, что у нее зачесалась ладонь, узнала о его приближении: она со смехом распустила свои огненные волосы. С рассыпавшейся вокруг нее гривой огненных волос она стояла у входа в грот и держала в руке цветущую ветку дикой цикуты.

— Зачем ты пришел? Что тебе нужно? — воскликнула она, когда Рыбак, едва переводя дух, взобрался на утес и склонился перед ней. — Не рыбы ли в сети, когда свирепствует ветер? У меня есть дудочка из тростника: стоит мне поиграть на ней, и головли приплывут в залив. Но это недешево стоит, мой милый, да, недешево. Что тебе нужно? Зачем пришел ты? Не хочешь ли ты накликать бурю, чтоб погибли корабли и волны выбросили на берег ящики с сокровищами? У меня подвластных бурь больше, чем у ветра, и повелитель, которому я служу, сильнее, чем ветер: при помощи решета и ведра воды я могу погрузить большие галеры на самое дно моря. Но я немало за это потребую, мой милый, немало! Чего тебе еще надо? Чего тебе не хватает? Я знаю один цветок, что растет в долине, он известен только мне; у него пурпурные листья и звезда в сердце; а сок его — белый, как молоко. Если этим цветком ты коснешься непреклонных губ королевы, она последует за тобою. Она покинет ложе короля и пойдет за тобой хоть на край света. Но это недешево стоит, мой милый, недешево. Чего же ты желаешь? Я могу в ступе истолочь жабу и приготовить из нее зелье. Потом помешаю его рукой мертвеца. Окропи этим зельем твоего врага во время сна, и он обратится в черную гадюку, и собственная мать раздавит его. Я могу свести луну с неба и показать тебе Смерть в хрустальном кристалле. Что же тебе надо? Чего ты хочешь? Открой мне твое желание, и я исполню его, но надо будет мне заплатить за это, мой милый, надо хорошо заплатить мне.

— Желание мое невелико, — сказал молодой Рыбак, — а между тем Священник рассердился на меня, а купцы осмеяли меня и отказались его исполнить. Потому-то я и пришел к тебе, хотя люди и считают тебя злой, и какую бы ты цену ни спросила, я дам ее тебе.

— Чего же ты хочешь? — спросила Колдунья, поближе подходя к нему.

— Я хочу освободиться от своей души.

Колдунья побледнела и, содрогнувшись, закрыла лицо своим голубым покрывалом.

— Милый мой, милый мой, страшного же ты хочешь, — прошептала она.

Он же со смехом тряхнул темными кудрями.

— Душа моя для меня ничего не значит, — возразил он. — Я не могу ее видеть, не могу ее коснуться. Я не знаю ее.

— Что же ты дашь мне за это? — спросила Колдунья, устремляя на него свои прекрасные глаза.

— Пять золотых, а также мою хижину из тростника, в которой я живу, и разрисованную лодку, в которой я плаваю. Скажи мне только, как мне освободиться от души, и я отдам тебе все, что имею.

Колдунья презрительно засмеялась и ударила его веткой цикуты.

— Я могу обратить в золото осенние листья, из бледных лучей месяца свить серебряные нити, стоит мне только пожелать, — отвечала она. — Тот, кому я служу, богаче всех королей мира и властвует в их царствах.

— Что же мне дать тебе, если ты не хочешь ни золота, ни серебра?

Колдунья погладила его волосы своей тонкой бледной рукой.

— Ты должен станцевать со мной, мой милый, — шепнула она улыбаясь.

— Только и всего? — воскликнул молодой рыбак и вскочил на ноги.

— Только и всего, — и Колдунья снова улыбнулась.

— Ну так на закате солнца мы с тобой встретимся в ка-ком-нибудь уединенном уголке и потанцуем, а потом ты сделаешь то, о чем я тебя прошу.

Колдунья покачала головой.

— Когда высоко взойдет месяц... когда высоко взойдет месяц... — прошептала она. Потом оглянулась по сторонам и прислушалась. Синяя птица с криком поднялась из своего гнезда и закружилась над дюнами; три пестрые птицы зашуршали в сухой серой траве и засвистели, будто переговариваясь. Кроме плеска волны, перекатывавшей у берега гладкие камешки, не было слышно ни звука. Колдунья протянула руку, привлекла к себе Рыбака и приблизила к его уху свои сухие губы.

— Сегодня ночью приходи на вершину горы. Сегодня Шабаш, и Он будет там.

Молодой Рыбак взглянул на нее.

— Кто это «Он»? О ком ты говоришь? Колдунья рассмеялась, сверкнув белыми зубами.

— Не все ли равно? Приходи туда сегодня ночью, встань под ветвями белого бука и жди меня. Если к тебе подбежит черная собака, ударь ее ивовым прутом, и она убежит. Если сова заговорит с тобой, не отвечай ей. Когда месяц поднимется высоко на небе, я буду с тобой и мы потанцуем на траве.

— Но можешь ли ты мне поклясться, что ты научишь меня, как освободиться от души? — спросил Рыбак.

Колдунья вышла из грота на солнце, и ветер заиграл ее огненными волосами.

— Клянусь копытами козла, — прозвучал ее ответ.

— Ты лучшая из колдуний! — воскликнул молодой Рыбак. — И я непременно буду танцевать с тобой сегодня на вершине горы. Лучше бы ты спросила с меня золота или серебра; но раз такова твоя цена, пусть будет по-твоему, это не так уж трудно. — И он, сняв шляпу, низко поклонился и, ликуя от радости, побежал в город.

Колдунья смотрела ему вслед; когда же он скрылся из вида, она вернулась в грот и, вынув из резного кедрового ящичка зеркало, поставила его на подставку; потом начала жечь перед ним на угольях вербену, пристально всматриваясь в кольца дыма. По прошествии нескольких мгновений она гневно стиснула руки.

— Он должен быть моим, — прошептала она. — Я так же прекрасна, как и она!

И в тот же вечер, как только взошла луна, молодой Рыбак взобрался на вершину горы и стал под ветвями белого бука. Словно громадный щит из полированного металла, округлое море лежало у его ног, и тени рыбачьих лодок скользили по маленькому заливу. Большая сова, с желтыми, как сера, глазами, окликнула рыбака, но он не отозвался. Черная собака подбежала к нему и зарычала. Он ударил ее ивовым прутом, и она с визгом убежала.

В полночь появились колдуньи, несясь, словно летучие мыши, по воздуху.

— Фью! — кричали они, спускаясь на землю. — Здесь есть кто-то чужой! — И они нюхали воздух, перешептываясь и жестикулируя. Последней прилетела молодая Колдунья с развевавшимися по ветру огненными волосами. На ней было платье из золотой ткани, вышитое павлиньими глазками, а на голове — маленькая шапочка из зеленого бархата.

— Где он? где он? — закричали колдуньи, увидев ее, но она только засмеялась и, подбежав к белому буку, взяла Рыбака за руку, вывела его на лунный свет и принялась танцевать.

Они кружились, кружились вихрем, и молодая Колдунья прыгала так высоко, что Рыбак видел красные каблуки ее башмаков. Вдруг танцующие услышали конский топот, но лошади не было видно, — и Рыбаком овладел страх.

— Скорее! — крикнула Колдунья и обвила руками его шею; ее горячее дыхание обжигало ему лицо. — Скорее! скорее! — кричала она, и земля, казалось, завертелась у него под ногами; в уме у него помутилось, и ужас охватил его, будто от взгляда какого-то злого духа. Наконец он ясно почувствовал, что в тени скалы появился кто-то, кого прежде там не было.

Это был человек, одетый в черный бархатный костюм испанского покроя. Лицо его было до странности бледно, но губы походили на гордый алый цветок. Он казался усталым и, прислонясь к скале, небрежно играл рукояткой своего кинжала. На траве рядом с ним лежала шляпа с пером и пара перчаток для верховой езды, зашнурованных золотым шнурком; жемчугом на них был вышит какой-то странный герб. Короткий плащ, подбитый соболем, свешивался с его плеча, а холеные руки были украшены кольцами. Тяжелые веки скрывали его глаза.

Молодой Рыбак смотрел на него как заколдованный. Наконец взгляды их встретились, и, куда бы ни поворачивался Рыбак во время танца, ему казалось, что глаза этого человека были устремлены на него. Он услыхал, как засмеялась Колдунья, и, схватив ее за талию, бешено с ней закружился.

Вдруг в лесу залаяла собака. Танцевавшие остановились и, подходя парами, стали целовать руку незнакомцу. При этом на его гордых губах змеилась легкая усмешка, как будто рябь на воде от прикосновения крыльев птицы. Но в этой улыбке сквозило презрение. Взгляд его не отрывался от молодого Рыбака.

— Пойдем поклонимся ему, — прошептала Колдунья и подвела Рыбака; он почувствовал, как непреодолимая сила влекла его, и последовал за нею. Но, подойдя к незнакомцу, он вдруг, сам не зная почему, осенил себя крестным знамением и призвал имя Божие.

И едва только он успел это сделать, как колдуньи, закричав по-ястребиному, разлетелись, а смотревшее на него бледное лицо исказилось от боли. Человек отошел к лесу и свистнул. Испанский жеребец в серебряной сбруе выбежал ему навстречу. Вскочив в седло, человек обернулся и печально взглянул на молодого Рыбака.

Колдунья с огненными волосами тоже хотела улететь, но Рыбак, схватив ее за руки, крепко держал.

— Пусти меня, — кричала она, — пусти! Ты призвал Того, кого не нужно было призывать, и совершил знамение, на которое нельзя смотреть.

— Нет, — возразил он, — ты не уйдешь, пока не откроешь мне тайну.

— Какую тайну? — сказала Колдунья, борясь с ним, словно дикая кошка, и кусая свои покрытые пеной губы.

— Ты знаешь, — отвечал Рыбак.

Ее зеленые глаза затуманились слезами.

— Проси у меня чего хочешь, только не этого, — взмолилась она.

Он засмеялся и еще крепче сжал ее.

Тогда, видя, что не может высвободиться, Колдунья прошептала:

— Бесспорно, я так же прекрасна, как и дочери моря, и не менее привлекательна, чем те, которые живут в голубых водах, — и, ласкаясь, она приблизила к нему свое лицо.

Но рыбак нахмурился и оттолкнул ее.

— Если ты не сдержишь данного мне обещания, я убью тебя, обманщица.

Лицо ее померкло, как цвет иудина дерева, она вздрогнула и пробормотала:

— Пусть будет по-твоему. Душа принадлежит тебе, а не мне, делай с ней что хочешь. — И, вынув из-за пояса маленький нож с рукояткой, покрытой кожей зеленой змеи, она подала его рыбаку.

— Зачем он мне? — в удивлении спросил рыбак.

Некоторое время она молчала, и выражение ужаса появилось на ее лице. Затем, откинув со лба свои огненные волосы, она загадочно улыбнулась и проговорила:

— То, что люди зовут тенью тела, — не тень тела, а тело души. Стань на берегу моря, спиной к луне, и обрежь вокруг ног своих тень, которая есть тело твоей души. Прикажи твоей душе оставить тебя, и она послушается тебя.

Молодой рыбак затрепетал.

— Ты говоришь правду? — прошептал он.

— Да, и хотела бы не открывать тебе ее! — воскликнула Колдунья и с рыданием уцепилась за его колени.

Он оттолкнул ее и, оставив в густой траве, пошел к склону горы; засунув нож себе за пояс, он стал спускаться.

Жившая же в нем Душа обратилась к нему и сказала:

— Послушай! Я жила с тобой все эти годы и хорошо тебе служила. Не прогоняй меня: какое зло я причинила тебе?

Молодой рыбак засмеялся.

— Зла ты мне не сделала, но ты не нужна мне, — отвечал он. — Мир обширен, кроме того есть ведь Небо и Ад и та обитель мрачных сумерек, что лежит между ними. Иди куда хочешь и не смущай меня: любовь моя призывает меня.

Душа жалобно молила его, но он не обращал на нее внимания и двигался вперед, перепрыгивая, словно дикая коза, с утеса на утес; наконец он достиг равнины и желтого берега моря.

Смуглый и статный, как греческое изваяние, он стоял на песке, отвернувшись от луны, а из белой пены тянулись манившие его белые руки, и из волн подымались приветствовавшие его смутные образы. Перед ним лежала его тень — тело его Души, а за ним висела луна в медово-желтом сиянии.

И Душа сказала ему:

— Если уж ты в самом деле решил прогнать меня, не от-пускай меня без сердца. Мир жесток; дай же мне с собой твое сердце.

Рыбак с улыбкой покачал головой.

— Чем же мне любить мою милую, если я отдам тебе сердце?

— О, сжалься, — просила Душа, — отдай мне сердце; мир очень жесток, и мне страшно.

— Мое сердце отдано моей милой, — отвечал Рыбак, — не медли же больше и уходи.

— А мне разве не нужно любить? — спросила Душа.

— Уходи же, не нужна ты мне! — закричал молодой Рыбак, и, взяв маленький нож с рукояткой, покрытой кожей зеленой змеи, он обрезал вокруг ног свою тень. И тень поднялась, встала перед ним и взглянула на него: она была похожа на его двойника.

Рыбак отступил, спрятал нож за пояс, и трепет объял его.

— Уходи, — прошептал он, — и не появляйся больше предо мной.

— Нет, мы должны еще увидеться! — возразила Душа. Голос ее был тих, он походил на звук флейты, а губы едва шевелились, когда она говорила.

— Как же мы увидимся? — воскликнул молодой Рыбак. — Ведь не пойдешь же ты за мной в морские глубины?

— Раз в год я буду приходить сюда и вызывать тебя, — сказала Душа. — Может быть, я тебе еще и понадоблюсь.

— Зачем ты можешь мне понадобиться? Но будь по-твоему! — И молодой Рыбак погрузился в волны. Тритоны затрубили в трубы, а маленькая Сирена выплыла ему навстречу, она обвила его шею руками и поцеловала в губы.

А Душа, стоя на пустынном берегу, смотрела на них. И когда они исчезли в глубине, она, рыдая, побрела по болотам.

И когда миновал год, Душа вернулась на берег моря и позвала молодого Рыбака. Он поднялся из глубин и спросил:

— Зачем зовешь ты меня? А Душа ответила:

— Приблизься, чтобы я могла говорить с тобою, много чудесного видела я.

И вот он приблизился и, лежа на отмели, оперев голову на руку, стал слушать. Душа сказала:

— Покинув тебя, я повернулась лицом к Востоку и пошла странствовать. С Востока приходит к нам все мудрое. Шесть дней шла я и на утро седьмого дня пришла к холму, что находится в землях в Татарии. Я села в тени тамарискового дерева, чтобы укрыться от солнца. Земля была суха и выжжена зноем. Люди бродили по равнине, словно мухи по диску из полированной меди.

В полдень облако красной пыли поднялось на плоском горизонте. Увидев его, татары натянули свои раскрашенные луки и помчались ему навстречу. Женщины с воплями бросились к кибиткам и попрятались за войлоками.

В сумерки татары вернулись, но пятерых из них недоставало, а многие из вернувшихся были ранены. Они впрягли лошадей в кибитки и поспешно двинулись в путь. Три шакала вышли из пещер и смотрели им вслед. Потом понюхали ноздрями воздух и побежали в противоположную сторону.

Когда взошла луна, я увидела на равнине огни бивуака и направилась к ним. Несколько купцов сидели вокруг костра на коврах. Их верблюды были привязаны позади, а прислужники-негры устанавливали на песке палатки из дубленой кожи и воздвигали высокую стену из колючего грушевого дерева.

При моем приближении старший из купцов встал и, обнажив меч, спросил, что мне надо.

Я отвечала, что в своей стране я была Принцем, что убежала от татар, хотевших обратить меня в рабство. Предводитель каравана улыбнулся и показал мне пять голов, насаженных на длинные бамбуковые шесты.

Потом он спросил меня, кто Божий пророк на земле, и я ответила — Магомет.

Услышав имя лжепророка, он склонил голову и, взяв меня за руку, посадил возле себя. Негр принес мне кобыльего молока в деревянной чашке и кусок жареной баранины.

На рассвете мы двинулись в путь. Я ехала на рыжем верблюде, рядом с предводителем, впереди бежал скороход с копьем. Вооруженная стража шествовала по обеим сторонам, а за ними следовали мулы, нагруженные товарами. В караване было сорок верблюдов, а мулов — вдвое больше.

Из страны татар мы пришли в страну тех, которые заклинают Луну. Мы увидели грифонов, стороживших золото в белых скалах, и чешуйчатых драконов, спавших в пещерах. Переваливая через горы, мы удерживали дыхание из боязни, что снеговые лавины накроют нас, и каждый завязал глаза газовой вуалью. Когда мы проходили по долинам, пигмеи, прятавшиеся в дуплах деревьев, пускали в нас стрелы, а ночью мы слышали, как дикари били в свои барабаны. Подойдя к Башне обезьян, мы положили перед ними плоды, и они нас не тронули. Когда же мы подошли к Башне змей, мы дали им теплого молока в медных чашах, и они пропустили нас. Во время нашего путешествия мы трижды подходили к берегам Окса. Мы переплывали его на деревянных плотах с большими, полными воздуха мехами из бычьих шкур. Гиппопотамы свирепо набрасывались на нас, стараясь нас растерзать. Верблюды, завидев их, начинали дрожать.

Правители всех городов брали с нас пошлины, но не хотели впускать нас в городские ворота. Они подавали нам пищу через стены — маисовые пирожки, сваренные в меду, и пироги из нежной муки, начиненные финиками. За каждые сто корзин мы давали им шарик амбры.

Завидев наше приближение, жители деревень отравляли колодцы и убегали на вершины гор. Мы сражались с Магадеями, которые родятся стариками, с каждым годом становятся все моложе и умирают, превратившись в маленьких детей. Мы бились с Лактроями, которые называют себя сынами тигров и раскрашивают себя желтыми и черными полосками; с Аурантами, которые хоронят своих мертвецов на вершинах деревьев, а сами живут в темных пещерах, чтобы Солнце, их божество, не поразило их; с Кримниями, поклоняющимися крокодилу, которому они приносят в дар серьги из зеленого стекла и которого кормят маслом и молодыми цыплятами; с Агазонбаями с собачьими головами, с Сибанами на лошадиных копытах, бегающими быстрее любого скакуна. Треть из нас погибла в битвах, другая треть умерла от лишений. Остальные роптали на меня, говоря, что я принесла им несчастье. Я взяла из-под камня рогатую ехидну и заставила ее меня ужалить. Увидев, что укус ее на меня не действует, они испугались. На четвертый месяц мы достигли города Иллель. Была ночь, когда мы подошли к роще, лежавшей за стенами города; воздух был знойный, потому что Луна стояла в созвездии Скорпиона. Мы срывали с деревьев спелые гранаты и, разломив их, пили их сладкий сок. Потом мы растянулись на коврах и стали ждать рассвета.

На заре мы встали и постучали в ворота города. Они были выкованы из красной бронзы и украшены изображениями морских чудовищ и крылатых драконов. Стража, наблюдавшая за нами из бойниц, спросила, что нам надо. Толмач каравана ответил, что мы пришли с острова Сирии с богатыми товарами. Они взяли у нас заложников и сказали, что в полдень откроют ворота, а до тех пор мы должны ждать.

В полдень они открыли ворота, и когда мы вошли в город, народ высыпал из домов, чтобы на нас посмотреть, а глашатай бежал по улицам, трубя в раковину. Мы остановились на торговой площади, и негры развязали тюки узорчатых тканей и открыли ларцы из дерева сикоморы. И когда они покончили с этим, купцы разложили свои диковинные товары — навощенные льняные ткани Египта, разрисованное полотно из страны эфиопов, пурпурные тирские губки и голубые сидонские ткани, кубки из прохладного янтаря, тонкую стеклянную посуду и изделия из обожженной глины. С крыши дома на нас смотрела группа женщин. На одной из них была маска из золоченой кожи.

В первый день пришли жрецы и выменивали у нас товары; на второй день приходили благородные, а на третий — ремесленники и рабы. Таков их обычай по отношению ко всем купцам, пока те пребывают в городе.

Мы пробыли там в продолжение одной луны; когда же она пошла на убыль, мне стало скучно, и я отправилась бродить по улицам города; и вот я пришла к священному саду божества этой страны. Жрецы в желтых одеяниях безмолвно двигались между зелеными деревьями, а на ступенях из черного мрамора стоял бледно-красный храм, где обитало божество. Двери храма были покрыты глазурью, их украшали рельефные изображения быков и павлинов из блестящего золота. Крыша была из зеленоватой фарфоровой черепицы, а выдающиеся карнизы заканчивались маленькими колокольчиками. Когда мимо пролетали белые голуби, они крыльями задевали колокольчики, заставляя их звенеть.

Перед храмом находился бассейн с прозрачной водой, обнесенный ступенями из оникса с прожилками. Я прилегла около бассейна и своими тонкими пальцами принялась перебирать широкие листья растений. Один из жрецов подошел и остановился около меня. На ногах у него были сандалии, одна — из мягкой змеиной кожи, другая — из птичьих перьев. На его голове была черная войлочная митра, украшенная серебряными полумесяцами. Семь желтых полумесяцев были вытканы на его одежде, а завитые волосы были выкрашены сурьмой.

Помолчав несколько минут, он заговорил со мной и спросил, зачем я тут.

Я отвечала ему, что хочу увидеть божество.

— Божество на охоте, — сказал жрец, странно глядя на меня своими маленькими косыми глазами.

— Скажи мне, в каком лесу, и я пойду к нему, — ответила я.

Длинными ногтями жрец поправил бахрому своей туники.

— Божество спит, — ответил он.

— Укажи мне где, и я буду бодрствовать у его изголовья, — отвечала я.

— Божество на пире! — закричал он.

— Если вино сладко, я выпью с ним; если оно горько, я также разделю его с ним, — был мой ответ.

Жрец в удивлении опустил голову и, взяв меня за руку, поднял и повел в храм.

И в первой комнате я увидела идола на троне из яшмы, окаймленном крупными восточными жемчужинами. Идол этот был из черного дерева и размером с человека. Во лбу у него блестел рубин, и густое масло каплями падало с волос на колени. Ноги идола были обагрены кровью только что принесенного в жертву козленка, а бедра — опоясаны медным поясом с семью бериллами.

И я спросила жреца:

— Это и есть божество?

— Да, это божество, — ответил он.

— Покажи мне божество, или я тотчас же убью тебя! — закричала я и дотронулась до его руки; она тотчас же отсохла.

Жрец стал молить меня, говоря:

— Пусть мой господин исцелит своего слугу, и я покажу ему божество.

Я дунула на его руку, и она снова стала здоровой; а жрец затрепетал и повел меня в следующую комнату. Тут я увидела идола, стоявшего на яшмовом лотосе, украшенном крупными изумрудами. Этот идол был из слоновой кости и величиной вдвое больше человека. Лоб его украшал хризолит, а грудь была натерта миррой и корицей. В одной руке он держал изогнутый яшмовый скипетр, а в другой — круглый хрустальный шар. На ногах у него были бронзовые котурны, а на толстой шее — ожерелье из селенита.

— Так это и есть божество? — спросила я жреца. Он ответил мне:

— Да, это божество.

— Покажи мне божество, — закричала я, — или я тотчас же умерщвлю тебя! — Я дотронулась до его глаз, и он мгновенно ослеп.

Он стал умолять меня, говоря:

— Пусть мой господин исцелит слугу своего, и я покажу ему божество.

Тогда я дунула на его глаза, и зрение вернулось к нему, и он, снова задрожав, повел меня в третью комнату — и что же! — там не оказалось ни идола, ни какого-нибудь изображения, а только круглое металлическое зеркало на каменном алтаре.

— Где же божество? — спросила я. И жрец отвечал мне:

— Никакого божества нет, но зато есть это зеркало, которое ты видишь. Это — Зеркало Мудрости. В нем отражается все, что есть на небе и на земле, кроме лица, смотрящегося в него. Последнего оно не отражает, чтобы созерцающий мог стать мудрым. Много есть зеркал, но те зеркала отражают лишь мысли глядящего в них. Одно лишь это зеркало — Зеркало Мудрости. И те, которые им обладают, знают все, и ничто от них не скрыто. Те же, которые им не обладают, не ведают Мудрости. Поэтому оно-то и есть божество, которому мы поклоняемся.

Я заглянула в зеркало: все, что говорил жрец, было правдой.

И я совершила странный поступок, но не все ли это равно? В долине, всего в одном дне пути отсюда, я спрятала Зеркало Мудрости. Позволь мне только снова соединиться с тобою и снова служить тебе, и ты будешь мудрейшим из мудрых, и Мудрость будет принадлежать тебе. Позволь мне войти в тебя, и никто не сравнится мудростью с тобою.

Но молодой Рыбак засмеялся.

— Любовь лучше Мудрости! — воскликнул он. — А маленькая Сирена меня любит.

— Нет, ничто не может сравниться с Мудростью, — возразила Душа.

— Любовь лучше Мудрости, — отвечал молодой Рыбак и погрузился в волны; а Душа, рыдая, пошла по болотам.

И по прошествии второго года Душа снова пришла на берег моря и позвала молодого Рыбака; и он поднялся из глубин и спросил:

— Зачем зовешь ты меня? А Душа отвечала:

— Приблизься, чтобы я могла говорить с тобою. Много чудесного видела я.

И вот он приблизился и, лежа на отмели, оперев голову на руку, стал слушать.

И Душа сказала:

— Покинув тебя, я обратилась лицом к Югу и отправилась в путь. Юг — страна сокровищ. Шесть дней брела я по большой дороге, ведущей в город Аштер. Я шла той большой, покрытой красной пылью дорогой, которой обыкновенно ходят пилигримы; на утро седьмого дня я подняла глаза — и вот, у ног моих в долине лежал город.

Девять ворот ведут в этот город, и перед каждыми воротами стоит по бронзовому коню, который ржет, как только с гор начнут спускаться бедуины. Стены города обиты медью, а сторожевые башни на стенах увенчаны крышами из бронзовой черепицы. В каждой башне стоит стрелок с луком в руке. С восходом солнца он пускает стрелу в гонг, а при заходе трубит в рог.

При попытке войти стража остановила меня и спросила, кто я. Я отвечала, что я — Дервиш, иду в Мекку, где хранится зеленое покрывало с изречениями из Корана, вышитыми серебром руками Ангелов. Стража преисполнилась удивления и просила меня войти в город.

Внутри он был похож на базар. Право, тебе бы следовало побывать там со мною. На узких улицах, точно большие бабочки, покачиваются веселые бумажные фонарики. Когда ветер проносится по крышам, они срываются и падают, словно цветные пузыри. Перед своими лавочками на шелковых ковриках сидят купцы. У них прямые черные бороды, а тюрбаны украшены золотыми цехинами, и длинные нити из янтаря и точеных косточек персиков скользят в их холодных пальцах. Некоторые из них продают гилбан, нард и необыкновенные духи с островов Индийского океана, густое масло красных роз, мирру и мелкую гвоздику. Когда кто-нибудь останавливается поговорить с ними, они бросают щепотки ладана на жаровню с углями и воздух наполняется ароматом. Я видела сирийца, державшего в руках длинный, тонкий как тростник, прут. Спиральки серого дыма поднимались от этого прута и благоухали, как цветы миндального дерева весною. Другие продают серебряные браслеты, унизанные млечно-голубой бирюзой, кольца из медной проволоки, усеянные мелкими жемчужинами, оправленные в золото когти тигров и диких, золотого цвета, кошек — леопардов, серьги из просверленных изумрудов и выдолбленные из яшмы перстни. Из чайных домиков несутся звуки гитар, и курильщики опиума с бледными улыбающимися лицами поглядывают на прохожих. Продавцы вина с большими черными бурдюками на плечах локтями прокладывают себе путь в толпе. Большинство из них продают сладкое, как мед, ширазское вино. Они подают его в маленьких металлических чашечках, посыпая сверху розовыми лепестками. На торговой площади стоят продавцы самых разных фруктов, они торгуют спелыми фигами, с пурпурной, словно поблекшей мякотью; пахнущими мускусом желтыми, как топазы, дынями; лимонами, розовыми яблоками и гроздьями белого винограда; круглыми красно-золотистыми апельсинами и овальными, золотисто-зелеными лимонами. Однажды я видела проходившего мимо слона. Его туловище было выкрашено киноварью и шафраном, а уши покрыты сеткой из алых шнурков. Он остановился у одного из лотков и принялся за апельсины, а продавец только смеялся. Ты не можешь себе представить, что это за странный народ. Когда они веселы, они идут к продавцу птиц, покупают заточенную в клетку птицу и выпускают ее на волю, чтобы радость их увеличилась; когда же они в горе, они бичуют себя терновником, чтобы печаль их не уменьшалась.

Однажды вечером мне повстречались несколько негров, несших через базар тяжелый паланкин. Он был сделан из золоченого бамбука, с золотыми павлинами на красных лакированных ручках. На окнах висели тонкие занавеси из кисеи, вышитой крыльями жуков и крохотными жемчужинками. Когда паланкин поравнялся со мной, бледнолицая черкешенка выглянула из него и улыбнулась мне. Я пошла за паланкином; негры прибавили шагу и гневно поглядывали на меня. Но мне не было до них дела. Меня охватило сильное любопытство.

Наконец негры остановились у белого квадратного дома. В нем не было окон, а только маленькая дверь, точно дверь в гробницу. Негры опустили паланкин на землю и трижды постучали в дверь медным молотком. Армянин в зеленом кожаном кафтане выглянул сквозь решетку и, увидев их, отворил дверь, разостлал на земле ковер, и женщина вышла из паланкина. Входя в дом, она обернулась и снова улыбнулась мне. Я никогда еще не видела такого бледного лица.

Когда взошла луна, я опять пришла на то же место и стала искать дом, но его уже там не оказалось. Увидев это, я догадалась, кто была та женщина и почему она мне улыбалась.

Тебе бы следовало побывать там со мною. В праздник новолуния молодой Султан выехал из своего дворца в мечеть на молитву. Его волосы и борода были окрашены розовыми лепестками, а щеки напудрены тонкой золотой пудрой; подошвы ног и ладони рук были желты от шафрана.

С восходом солнца он в серебряном одеянии вышел из своего дворца, а после заката вернулся в него в золотом одеянии. Народ, пряча лицо, падал перед ним ниц, но я не захотела склониться перед ним. Я стояла около лотка продавца фиников и ждала. Увидев меня, Султан поднял свои подведенные брови и остановился. Я не пошевелилась и не пала ниц. Народ дивился моей дерзости и советовал скорее бежать из города. Я не обратила внимания на этот совет, отошла и села рядом с продавцами чужеземных богов; этих людей все презирают за их ремесло. Когда я рассказала им о своем поступке, они дали мне по золотому идолу и стали умолять меня отойти от них.

В ту же ночь, когда я на подушках возлежала в чайном домике на улице Гранатов, вошла стража Султана и, схватив меня, повела во дворец. Они замыкали за мной каждую дверь и вешали на нее железную цепь. Внутри дворца находился обширный двор, окруженный аркадами. Стены были из белого алебастра, их украшали синие и зеленые изразцы. Колонны были из зеленого мрамора, а пол из мрамора, похожего на цветы персика. Никогда я не видела ничего подобного.

Когда я проходила по двору, две женщины, лица которых закрывала чадра, смотрели на меня с балкона: они бросили мне вслед проклятие. Стража ускорила шаги, их копья звенели по гладким плитам. Они отворили калитку из резной слоновой кости, и я очутилась в роскошном саду, расположенном на семи террасах. Он был полон тюльпанов, ночных красавиц и серебристого алоэ. Словно стройный хрустальный тростник, поднималась струя фонтана в туманно-влажном воздухе. Точно угасшие факелы, возвышались кипарисы. На одном из них пел соловей.

В конце сада виднелся маленький павильон. При нашем приближении к нему два евнуха вышли навстречу. Их жирные тела колыхались на ходу; они с любопытством оглядели меня из-под пухлых желтых век. Один из них отвел в сторону начальника стражи и что-то прошептал ему на ухо. Другой, не переставая, жевал ароматические пастилки, которые он жеманным движением руки вынимал из лиловой эмалевой коробочки овальной формы.

Спустя несколько минут начальник стражи отпустил солдат. Они вернулись во дворец в сопровождении евнухов, которые на ходу срывали с деревьев спелые тутовые ягоды. Один раз старший из них обернулся и со злобной усмешкой поглядел на меня.

Затем начальник стражи повел меня ко входу в павильон. Я бестрепетно следовала за ним и, отдернув тяжелую портьеру, вошла. Молодой Султан возлежал на ложе, покрытом крашеными львиными шкурами; на руке у него сидел кречет. За ложем стоял нубиец в тюрбане с медными украшениями; он был наг до пояса, тяжелые кольца украшали его уши. рядом на столе лежала кривая сабля.

Увидев меня, Султан нахмурился и сказал:

— Как твое имя? разве ты не знаешь, что я повелитель этого города?

Но я не отвечала ни слова.

Он указал на саблю, и нубиец, схватив ее, устремился вперед и с силой замахнулся на меня. Лезвие со свистом скользнуло по мне, не нанеся вреда. Нубиец растянулся на полу; когда же он встал на ноги, зубы его стучали от ужаса, и он поспешно спрятался за ложе Султана.

Султан вскочил и, взяв дротик со стойки с оружием, метнул в меня. Я поймала его на лету и разломила надвое. Султан выстрелил в меня из лука, но я подняла руку, и стрела остановилась в воздухе. Тогда он выхватил из-за своего белого кожаного пояса кинжал и воткнул его в горло нубийца, чтобы раб не рассказал о позоре своего господина. Несчастный судорожно изогнулся, как раздавленная змея, и красная пена пузырьками проступила на его губах. Лишь только он был умерщвлен, Султан обернулся ко мне и, вытирая блестевшие на его лбу капли пота маленькой вышитой салфеткой из пурпурного шелка, сказал:

— Уж не пророк ли ты, раз я не могу причинить тебе вреда, или, может быть, сын пророка, потому что мое оружие бессильно против тебя? Прошу тебя, покинь в эту же ночь мой город, ибо пока ты здесь, я больше в нем не повелитель.

Я же отвечала:

— Я уйду, если ты отдашь мне половину твоих сокровищ. Отдай мне половину твоих сокровищ, и я уйду отсюда.

Он взял меня за руку и вывел в сад. Начальник стражи, увидев меня, остолбенел от удивления. Когда же меня увидели евнухи, их колени задрожали и они в страхе упали на землю.

Есть во дворце комната с восемью стенами из красного порфира и с бронзовым чешуйчатым потолком, с которого спускаются лампы. Султан дотронулся до одной из стен; она раздвинулась, и мы прошли в коридор, освещенный многочисленными факелами. По стенам, в нишах, стояли кубки для вина, до краев наполненные серебряными монетами. Когда мы достигли середины коридора, Султан произнес одно тайное слово, и гранитная дверь на потайной пружине медленно открылась; он же закрыл лицо руками, чтобы глаза его не ослепли.

Ты не поверишь, что это за великолепная зала. Там были громадные панцири черепах, полные жемчуга, и выдолбленные лунные камни больших размеров с крупными рубинами. Золото было сложено в сундуках из слоновых шкур, а золотая пыль — в кожаных сосудах. Были там опалы и сапфиры, первые в хрустальных, а вторые в нефритовых кубках. Круглые зеленые изумруды рядами покрывали тонкие пластинки из слоновой кости, а в углах находились шелковые мешки, полные бирюзы и бериллов. Рога из слоновой кости были до краев наполнены пурпурными аметистами, а рога из бронзы — халцедонами и сардониксами. Колонны из кедрового дерева были увешаны нитками кошачьего глаза. На плоских овальных щитах красовались карбункулы, красные, как вино, и зеленые, как трава. И все-таки я описала тебе едва ли десятую часть того, что там находилось.

И когда Султан отвел руки от лица, он сказал мне:

— Вот моя сокровищница. Половина этих драгоценностей твоя, согласно моему обещанию. Я дам тебе верблюдов и погонщиков, которые будут тебе послушны и отвезут твои сокровища туда, куда ты только пожелаешь. И все это будет исполнено сегодня ночью: я не хочу, чтобы мой отец, Солнце, застал в моем городе человека, умертвить которого я был не в состоянии.

Но я отвечала ему:

— Золото, что находится здесь, — твое; твое и серебро, и все драгоценности. Что же касается меня, то мне они не нужны. И я ничего не возьму у тебя, кроме того маленького перстня, который ты носишь на своем пальце.

Султан нахмурился.

— Это простое свинцовое кольцо, — воскликнул он, — оно не имеет никакой цены. Бери половину сокровищ и уходи из моего города.

— Нет, — отвечала я, — я ничего не хочу, кроме этого свинцового кольца; я знаю, что на нем начертано и для чего.

Султан задрожал и взмолился, говоря:

— Возьми все сокровища и уходи из моего города. Часть, принадлежащая мне, пусть будет также твоею.

И я совершила странный поступок; но не все ли тебе равно: в пещере, всего на расстоянии одного дня пути отсюда, я спрятала Кольцо Богатства. До него всего один день пути, оно ждет твоего прихода. Тот, кто обладает этим кольцом, богаче всех властителей земли. Поди возьми его, и все сокровища мира будут твоими.

Но молодой Рыбак засмеялся:

— Любовь лучше Богатства, — воскликнул он, — маленькая Сирена любит меня.

— Нет, ничто не может быть лучше богатства, — возразила Душа.

— Любовь лучше, — отвечал молодой Рыбак и погрузился в волны, а Душа, рыдая, побрела по болотам.

И по прошествии третьего года Душа опять пришла на берег моря и позвала молодого Рыбака; он поднялся из глубин и спросил:

— Зачем зовешь ты меня? Душа же отвечала:

— Приблизься, чтобы я могла говорить с тобою: я видела много чудесного.

И вот он приблизился и, лежа на отмели, оперев голову на руку, стал слушать.

И сказала ему Душа:

— Я знаю один город. В нем есть гостиница на берегу реки. Там я сидела с матросами; они пили напиток, смешанный из двух вин различного цвета, и ели ячменный хлеб и маленькую соленую рыбу, приправленную лавровым листом и уксусом. И в то время как мы там сидели и веселились, вошел старик с кожаным ковриком в руках и с лютней, у которой было два янтарных колышка. Расстелив на полу свой ковер, старик ударил перышком по металлическим струнам своей лютни, и в комнату вбежала девушка под покрывалом и начала танцевать. Лицо ее было закрыто покрывалом, но ноги обнажены, и двигались они по ковру, как маленькие белые голуби. Никогда не видела я ничего более поразительного, а город, где она танцует, всего в одном дне пути отсюда.

При этих словах своей Души молодой Рыбак вспомнил, что у маленькой Сирены нет ног и танцевать она не может. Сильное желание охватило его, и он сказал сам себе: «Ведь всего один день пути, а потом можно вернуться к моей милой».

И он засмеялся и, встав на отмели, пошел к берегу.

Достигнув сухих песков, он снова засмеялся и протянул руки своей Душе. Душа же, вскрикнув от радости, побежала ему навстречу и соединилась с ним; и молодой Рыбак увидел перед собой на песке тень своего тела, которая есть тело Души.

— Не будем медлить, поспешим отсюда, — сказала ему Душа, — боги морские ревнивы и повелевают чудовищами, готовыми исполнить их приказания.

И вот они поспешно отправились в путь и всю ночь шли под луною, и к вечеру пришли в город.

— Тот ли это город, в котором танцует девушка, о котором ты говорила мне? — спросил молодой Рыбак у своей Души.

Душа же отвечала:

— Нет, это другой город. Но все же войдем в него.

И они вошли и пошли по улицам; и когда они проходили по улице Ювелиров, молодой Рыбак увидел выставленную в одной лавке красивую серебряную чашу.

— Возьми эту серебряную чашу и спрячь ее, — шепнула ему Душа.

Взяв чашу, он спрятал ее в складках своей туники, и они поспешно вышли из города.

Но, отойдя на милю от города, молодой Рыбак рассердился, бросил чашу и сказал Душе:

— Зачем ты велела мне похитить эту чашу? Это дурно. А Душа отвечала:

— Успокойся и иди дальше.

К вечеру второго дня они снова подошли к городу, и молодой Рыбак спросил:

— Тот ли это город, где танцует та, о которой ты говорила мне?

— Нет, это другой город. Но все же войдем в него, — отвечала Душа.

Они вошли в город и пошли по улицам. Проходя по улице Продавцов Сандалий, молодой Рыбак увидел стоявшего у кувшина с водой ребенка.

— Ударь этого ребенка! — сказала ему Душа.

И он ударил ребенка, тот заплакал, а они поспешно вышли из города.

Отойдя на милю от города, молодой Рыбак в гневе сказал своей Душе:

— Зачем велела ты мне ударить этого ребенка? Это дурно. Душа же отвечала ему:

— Успокойся и иди дальше.

К вечеру третьего дня они опять подошли к городу, и молодой Рыбак спросил:

— Тот ли это город, где танцует та, о которой ты говорила мне?

— Может быть, это и тот город; давай войдем в него.

И вот они вошли в город и пошли по улицам, но нигде молодой Рыбак не видел ни реки, ни гостиницы на ее берегу. Люди с любопытством посматривали на него, ему стало жутко, и он сказал своей Душе:

— Пойдем отсюда; здесь нет пляшущей девушки с белыми ногами.

Но Душа отвечала:

— Нет, останемся, теперь ночь, а на дорогах могут встретиться разбойники.

Рыбак сел на торговой площади, чтобы отдохнуть. Вскоре мимо прошел купец с покрытой капюшоном головой и в плаще из татарской ткани; в руках он нес фонарь из резного рога, прикрепленный к концу длинной камышины.

— Зачем сидишь ты на базарной площади, разве не видишь, что лавки закрыты и тюки с товарами увязаны? — спросил купец Рыбака.

— Я не могу отыскать гостиницы в этом городе и у меня здесь нет родственников, чтобы приютить меня, — отвечал молодой Рыбак.

— Разве не все мы братья? — возразил купец. — И разве нас не создал один Бог? Пойдем же со мной, у меня есть комната для гостя.

Молодой Рыбак встал и пошел за купцом в его дом. И когда они через гранатовый сад вошли в дом, купец принес розовой воды в медной чаше для омовения рук и спелых дынь, чтобы утолить жажду; он поставил перед Рыбаком блюдо с рисом и кусок жареного козленка.

Когда же Рыбак поужинал, купец провел его в комнату для гостей и пожелал ему спокойной ночи и тихого сна. Молодой Рыбак горячо поблагодарил его, поцеловал перстень на его руке и бросился на ковер из выкрашенных козьих шкур. И, едва он завернулся в одеяло из черной овечьей шерсти, его охватил сон.

За три часа до рассвета, когда было еще совсем темно, Душа разбудила его и сказала:

— Вставай, иди в комнату купца; в ту самую комнату, где он спит; умертви его и возьми его золото: оно нам пригодится.

Молодой Рыбак встал и пробрался в комнату купца. В ногах купца лежал выгнутый меч, а рядом стоял поднос с девятью кошельками золота. Рыбак протянул руку за мечом, но лишь только он его тронул, как купец вздрогнул и проснулся; он вскочил с кровати и, схватив меч, закричал на Рыбака:

— Так ты злом платишь за добро и хочешь пролить кровь за милость, оказанную к тебе!

— Ударь его! — сказала Душа.

Рыбак ударил, и купец упал мертвым. Тогда Рыбак, схватив девять кошельков с золотом, через гранатовый сад выбежал на улицу и обратился лицом к звезде, предвестнице утра.

Но отойдя на милю от города, он стал бить себя в грудь и сказал Душе:

— Зачем велела ты мне убить купца и взять его золото? Очевидно, ты очень злая Душа.

Душа же отвечала ему:

— Успокойся и иди дальше.

— Нет, — воскликнул Рыбак, — не могу я быть спокойным, потому что я ненавижу все, что ты внушила мне. Тебя я тоже ненавижу, и ты должна объяснить мне, почему ты так дурно обошлась со мною.

— Когда ты прогнал меня, — отвечала Душа, — и послал меня бродить по миру, ты не дал мне сердца; и вот я научилась злу и полюбила злое.

— Что говоришь ты! — пробормотал молодой Рыбак.

— Ты сам знаешь; ты хорошо все знаешь. Разве ты позабыл, что ты не дал мне сердца? Не думаю. Так не тревожься же ни о себе, ни обо мне; будь спокоен — ведь нет горя, от которого бы ты не мог избавиться, и наслаждения, которое бы не было тебе доступно.

Услышав это, молодой Рыбак задрожал и сказал Душе:

— Да, ты злая; ты заставила меня забыть мою любовь, ты ввела меня в искушение и принудила вступить на путь греха.

— Ты ведь помнишь, что, посылая меня в мир, ты не дал мне сердца, — возразила Душа. — Идем! Идем в другой город и будем веселиться, у нас есть девять кошельков золота!

Но молодой Рыбак взял кошельки с золотом, бросил их на землю и растоптал.

— Нет! — закричал он. — Я не хочу больше иметь с тобою дела и никуда не пойду с тобой, но как некогда уже прогнал тебя, так прогоню и теперь, потому что ты плохо обошлась со мною! — И, повернувшись спиной к луне, маленьким ножом с рукояткой, покрытой кожей зеленой змеи, он попытался отрезать от своих ног тень тела, то есть тело Души.

Однако же Душа не отделялась от него и не обращала внимания на его приказание; она сказала ему:

— Чары Колдуньи тебе больше не помогут. Я не могу тебя оставить, и ты не освободишься от меня. Только раз в жизни может человек прогнать свою Душу, но, соединившись с ней снова, он обречен быть с ней вечно: в этом его наказание и награда.

Молодой Рыбак побледнел и сжал кулаки.

— Колдунья меня обманула, она не сказала мне этого!

— Нет, — отвечала Душа, — она только была верна тому, кому служит и будет служить всегда.

Узнав, что он уже больше не может освободиться от своей Души и что с этой злой Душой он связан навеки, молодой Рыбак упал на землю и горько зарыдал.

Когда же настал день, Рыбак встал и сказал своей Душе:

— Чтобы не исполнять твоих приказаний, я свяжу себе руки; чтобы не произносить твоих слов, я сомкну уста и вернусь туда, где находится жилище той, кого я люблю. Я вернусь к самому морю, к маленькому заливу, куда она приходит петь; я позову ее и расскажу ей обо всем, что я сделал дурного, и о том зле, которое ты вселила в меня.

А Душа, искушая его, сказала:

— Стоит ли возвращаться к твоей возлюбленной? Многие на свете красивее ее. Есть танцовщицы самарисские, умеющие изображать в танцах всех птиц и зверей. Ноги их окрашены лавзонией, а в руках у них звенят маленькие медные колокольчики. Танцуя, они смеются, и смех их звонок, как звон ручья. Пойдем, я покажу тебе их. Что тебе думать о грехах? Разве вкусное создано не для того, чтобы есть? Разве может быть ядовитым то, что сладко пить? Брось думать и пойдем со мной в другой город. Тут, почти рядом, есть город с садом тюльпанных деревьев. И в этом уютном саду живут белые павы и синегрудые павлины. Хвосты их, когда они распускают их на солнце, похожи на диски из слоновой кости или из золота. А та, которая их кормит, забавляет их танцами то на руках, то на ногах. Глаза ее обведены сурьмой, а ноздри словно крылья ласточки. К одной из ее ноздрей подвешен цветок из жемчуга. Танцуя, она смеется, а серебряные браслеты на ее ногах звенят, как серебряные колокольчики. Так что не печалься больше и пойдем в этот город.

Но молодой Рыбак не отвечал Душе; он наложил на уста свои печать молчания; он веревкой туго связал свои руки и побрел туда, откуда пришел: к маленькому заливу, где обычно пела его возлюбленная. А Душа во время пути искушала его, но он не отвечал и не поддавался ее злому внушению — так велика была сила наполнявшей его любви.

Достигнув берега моря, он развязал веревку на руках, снял с уст печать молчания и стал звать маленькую Сирену. Но она не приходила на его зов, хоть он целый день звал и молил ее.

Душа же издевалась над ним, говоря:

— Однако не много радостей приносит тебе любовь твоя. Ты похож на человека, во время засухи льющего воду в разбитый сосуд. Ты пренебрегаешь тем, что имеешь, и ничего не получаешь взамен. Тебе следовало пойти со мной: я знаю, где лежит Долина Наслаждения и что там происходит.

Но молодой Рыбак не отвечал Душе. В расселине скалы он выстроил себе хижину из веток и целый год жил в ней. И каждое утро звал он свою Сирену, и звал ее в полдень, и ночью призывал он ее. Но она не поднималась к нему из волн, и нигде на море он не находил ее, хоть и искал повсюду: в гротах и в зеленых волнах, в затонах, оставленных приливом, и в ключах, бьющих в глубине.

А Душа все искушала его и шептала о страшных деяниях, но не могла победить его; так велика была сила его любви.

По прошествии года Душа подумала: «Я манила моего повелителя злом, но его любовь сильнее меня. Попробую привлечь его добром — может быть, он и пойдет за мною».

И вот она обратилась к молодому Рыбаку и сказала:

— Я говорила тебе о радостях мира, и ты оставался глух к моим словам. Позволь мне теперь рассказать тебе о скорби мира, и, может быть, ты захочешь меня слушать. Ведь страдание — властелин вселенной, и никто не избегнет его сетей. У одних нет одежды, у других — хлеба. Есть вдовы, одевающиеся в пурпур, но есть и такие, что ходят в лохмотьях. По болотам бродят прокаженные — они жестоки даже друг к другу. Нищие слоняются по дорогам, и сума их пуста. В городах по улицам ходит Голод и Чума сидит у их ворот. Пойдем постараемся исправить все эти бедствия и отвратить их от людей. Что ты сидишь здесь и зовешь свою возлюбленную? Видишь — она не приходит на твой зов. И стоит ли любовь того, чтобы так высоко ее ценить?

Но молодой Рыбак был глух к ее речам, так сильна была его любовь.

И каждое утро звал он Сирену, и звал ее в полдень, и призывал ее ночью. Но она не поднималась к нему из волн, и нигде не находил он ее, хоть и искал повсюду: в реках морских и в подводных долинах, в ночном пурпуре моря и в сереющих на рассвете волнах.

И по истечении второго года однажды ночью, когда молодой Рыбак один сидел в своей плетеной хижине, Душа сказала ему:

— Вот я искушала тебя злом, манила добром, но любовь твоя сильнее меня. Больше искушать тебя я не буду, но — умоляю тебя — позволь мне войти в твое сердце, чтобы я снова слилась с тобой, как прежде.

— Конечно, я разрешаю тебе это, — отвечал молодой Рыбак, — потому что в те дни, когда ты без сердца бродила по миру, тебе пришлось много страдать.

— Увы! — воскликнула Душа. — Я не могу найти входа — так сердце твое полно любовью.

— Я бы хотел тебе помочь, — проговорил молодой Рыбак.

И вдруг страшный вопль раздался с моря, — вопль, доносящийся к людям всякий раз, когда умирает Дитя моря. Молодой Рыбак вскочил и, выбежав из своей плетеной хижины, бросился к морю. Черные волны быстро катились к берегу, неся на себе ношу белее серебра. Белее пены была эта ноша, и, словно цветок, качалась она на волнах. Дальние волны передали ее приливу, у прилива взяла ее пена и вынесла на берег; и вот у ног своих молодой Рыбак увидел тело маленькой Сирены. Мертвая лежала она у его ног.

С горькими рыданиями бросился Рыбак на землю и целовал холодные алые губы и перебирал влажные янтарные волосы. Лежа рядом с ней на песке и содрогаясь от рыданий, смуглыми руками прижимал он к груди Сирену. Холодны были ее уста, но он целовал их. Солон был мед ее волос, но он вкушал его с горьким наслаждением. Он осыпал поцелуями сомкнутые веки, и брызги стихии, лежавшие на них, были менее солоны, чем его слезы.

И мертвой он принес свое покаяние. В раковину ее уха вливал он горькое вино своих слов. Он обвил маленькие ручки вокруг своей шеи и гладил нежный тростник ее горла. Все острее становилось его горе, и странным счастьем преисполнялось его страдание.

Все ближе приближалось черное море, и белая пена стонала, как стонет прокаженный. Белыми когтями впивалось море в берег. Из дворца Морского царя снова раздался вопль печали, а вдали на волнах большие Тритоны хрипло трубили в свои рога.

— Беги, — говорила Душа. — Ведь море вздымается все выше и выше, не медли — оно поглотит тебя. Беги! Мне страшно видеть, что сердце твое снова закрыто для меня, так полно оно любовью. Беги в безопасное место. Неужели же ты и в тот мир пошлешь меня без сердца?

Но молодой Рыбак не внимал словам своей Души; он взывал к маленькой Сирене, говоря:

— Любовь лучше мудрости и дороже богатства и прекраснее, чем ноги дев земных. Огонь не может ее разрушить, и вода не может погасить. Я звал тебя на заре, но ты не обращала внимания на мой зов. Месяц слышал твое имя, но ты не обращала на меня внимания. На горе я тебя покинул и на собственную свою гибель ушел от тебя. Но всегда любовь к тебе жила во мне; всегда была она крепка, и все было бессильно перед нею, хоть я и видел зло и добро. А теперь, когда ты умерла, и я умру с тобою!

Душа умоляла его бежать, но он не соглашался — так велика была его любовь. А море все росло, стараясь покрыть его волнами; и, видя, что конец уже близок, Рыбак безумными поцелуями покрыл холодные уста Сирены, и сердце его разбилось. И так как от полноты любви разбилось его сердце, Душа нашла для себя вход, и вошла в него, и соединилась с ним, как и прежде. И море схоронило молодого Рыбака в своих волнах.

Наутро Священник пришел осенить молитвой разбушевавшееся море. Вместе с ним пришли монахи, клир, мальчики со свечами и кадилами и многие поселяне.

Подойдя к берегу, Священник увидел в буруне мертвого молодого Рыбака, державшего в объятиях тело маленькой Сирены. Священник с гневом отступил и, осенив себя крестным знамением, громко воскликнул:

— Я не благословлю ни моря, ни того, что скрывается в нем. Да будут прокляты все Духи морские и все, кто водится с ними. А тело того, который ради любви отступил от Бога и лежит теперь здесь со своей возлюбленной, пораженный гневом Божиим, возьмите и вместе с нею схороните на погосте отверженных, и не ставьте на могиле их ни креста и никакого знака, чтобы никто не знал места их успокоения. Прокляты они были в своей жизни, прокляты будут и в смерти.

И люди сделали так, как он приказал им, и на погосте отверженных, где нет душистых трав, они вырыли глубокую яму и опустили в нее мертвые тела.

По прошествии третьего года однажды, в праздничный день, Священник пришел в храм, чтобы, указав прихожанам на раны Господни, говорить им о гневе Божием.

И когда он облачился в церковные одежды и склонил колена пред алтарем, он заметил на алтаре странные, никогда им прежде не виданные цветы. Странен был вид их и необыкновенна красота; и красота их смутила Священника, а аромат их приятно раздражал его ноздри. И безотчетная радость охватила его. Открыв ковчег, он покадил пред дарохранительницей, показал верующим белые облатки; потом, снова спрятав их под Святым Покровом, он обратился к народу и хотел говорить о гневе Господнем.

Но красота белых цветов волновала его, аромат их приятно раздражал его ноздри и совсем другие слова срывались с его губ; он заговорил не о гневе Божием, но о боге, имя которого — Любовь. И почему он так говорил, он не знал.

Когда он кончил свою речь, прихожане плакали, а Священник, с полными слез глазами, вернулся в ризницу. Вошедшие диаконы стали разоблачать его; они сняли с него стихарь и пояс, орарь и епитрахиль. Он же стоял как во сне.

Когда они сняли с него облачение, он взглянул на них и спросил:

— Что это за цветы на алтаре и откуда они?

— Что это за цветы, мы не знаем, но они взяты с погоста отверженных, — отвечали диаконы.

И Священник задрожал и, вернувшись к себе в дом, стал молиться.

А наутро, едва занялась заря, он с монахами и клиром, со свечами и кадилами и с большой толпой поселян вышел на берег и благословил море и всю дикую жизнь, таящуюся в нем. Он благословил также Фавнов и маленьких, танцующих в лесу Эльфов, благословил лесных существ, что сверкают глазами в листве деревьев, и все живущее, созданное Богом; и народ был объят радостью и восторгом. Но погост отверженных с тех пор стал по-прежнему наг и цветы не расцветают на нем. А обитатели Подводного царства не заплывают уже больше в залив: они удалились в другие области моря.

ДИТЯ-ЗВЕЗДА

Однажды — это было давно — два Дровосека возвращались домой через большой сосновый лес. Была зимняя ночь, стоял жестокий мороз. Снег толстым слоем лежал на земле и на ветвях деревьев. Когда же они подошли к Горному Потоку, то увидели, что он неподвижно повис в воздухе, потому что поцеловал его Ледяной Царь.

Было так холодно, что даже птицы и звери не знали, как им быть.

— Уф, — ворчал Волк, прихрамывая, с поджатым хвостом, пробираясь между валежником, — погода просто чудовищная. И куда это правительство смотрит.

— Уит! уит! уит! — щебетали зеленые Коноплянки. — Старушка-земля скончалась, и ее одели в белый саван.

— Земля выходит замуж, и это ее венчальный убор, — шептали друг дружке Горлицы. Их маленькие розовые лапки совсем закоченели от холода, но они считали своим долгом смотреть на положение с романтической точки зрения.

— Глупости! — огрызнулся Волк. — Говорю вам, что все это недосмотр правительства; а если вы мне не верите, то я съем вас. — Волк обладал чисто практическим умом и никогда не задумывался над аргументами.

— Ну, что касается меня, — заявил зеленый Дятел, философ в душе, — то я не поклонник атомистической теории. Что так — то так; а сейчас адски холодно.

И, действительно, холодно было ужасно. Маленькие Белки, жившие в дупле высокой ели, потерли друг другу мордочки, чтобы согреться; а Кролики, свернувшись клубочком, лежали в своих норках, не рискуя даже высунуть нос на улицу. Единственные, кто, казалось, был доволен, так это большие рогатые Совы. Перышки их совсем затвердели от инея, но это их не тревожило, и они, ворочая своими большими круглыми глазами, перекликались друг с другом по всему лесу:

— Ту-вит! Ту-вуу! Ту-вит! Ту-вуу! Прекрасная нынче погода!

Все дальше и дальше продвигались Дровосеки, старательно дуя на свои пальцы и постукивая по затвердевшему снегу своими громадными, подбитыми железом сапогами. Один раз они провалились в глубокий сугроб и вылезли из него белыми, как мельники во время помола, когда грохочут жернова; в другой раз они поскользнулись на твердом гладком льду замерзшего болота; их вязанки хвороста рассыпались, и им пришлось снова собирать их и связывать; раз они думали, что сбились с пути, и ужас охватил их: они знали, что Снежная Дева жестока к тем, кто засыпает в ее объятиях. Но они поручили себя попечениям доброго Святого Мартина, покровителя путников, вернулись немного назад и осторожно продолжили путь. В конце концов они достигли опушки леса и далеко внизу, в долине, увидели огни своей деревни.

Они так обрадовались своему спасению, что стали громко смеяться, и земля показалась им серебряным цветком, а месяц — цветком из золота.

Однако, когда они вспомнили о своей бедности, смех их сменился печалью, и один из них сказал другому:

— Чего нам радоваться, когда мы видим, что жизнь принадлежит богатым, а не таким, как мы. Уж лучше бы мы погибли в лесу от холода или какой-нибудь дикий зверь растерзал бы нас.

— Правда, — отвечал его товарищ, — много дано одним и мало другим. Несправедливость царит в мире, и благами она одаряет немногих, а вот на горе не скупится.

Но пока они сетовали на свою нищету, случилась странная вещь: с неба упала яркая и прекрасная звезда. Она скользнула по небу, минуя другие звезды, и, когда Дровосеки в изумлении смотрели на нее, им показалось, что она упала за старыми ивами, стоявшими почти у самой овчарни, на расстоянии брошенного камня.

— Ба! Вот клад для того, кто сумеет его найти! — вскричали они и пустились бежать — так жаждали они золота.

И один из них, опередив товарища, проложил себе путь через ивы и, миновав их, действительно увидел на белом снегу что-то золотое. Поспешно приблизившись, он нагнулся и поднял находку: это был плащ из золотой ткани, затканный звездами и ниспадавший складками. И Дровосек закричал своему спутнику, что нашел упавшее с неба сокровище. Когда же тот подошел, они сели на снег и развернули складки плаща, чтобы приступить к разделу золотых монет. Но увы! Там не оказалось ни золота, ни серебра, никаких сокровищ, а только маленький, крепко спавший ребенок.

И один сказал другому:

— Вот горький конец наших надежд. Не повезло нам: на что нам этот ребенок. Оставим его здесь и пойдем своей дорогой, ведь у нас есть свои дети и мы не в праве отнимать у них, чтобы накормить чужих.

Но другой ответил:

— Нет, нехорошо было бы оставить ребенка погибать здесь, в снегу, и хоть я так же беден, как и ты, и много ртов должен кормить из пустого горшка, но я все-таки возьму его домой и моя жена позаботится о нем.

Он с нежностью поднял ребенка, заботливо укутал его плащом, чтобы защитить от резкого холода, и начал спускаться с холма в деревню. Товарищ же его дивился его глупости и мягкосердечию.

Когда они пришли в деревню, товарищ сказал ему:

— Пускай тебе останется ребенок, а мне отдай плащ; ведь мы условились поделить находку.

Но тот отвечал:

— Нет, плащ не мой и не твой, он принадлежит этому ребенку. — И, простившись с товарищем, он подошел к своему дому и постучал.

Когда жена его отворила дверь и увидела, что муж цел и невредим, она обвила его шею руками и поцеловала его; она сняла у него со спины вязанку хвороста, отряхнула снег с его сапог и позвала в дом. Он же сказал:

— Я нашел кое-что в лесу и принес на твое попечение, — и он не переступил порога.

— Что же это такое? — воскликнула она. — Покажи, ведь дом наш пуст и нам многого не хватает. — Он развернул плащ и показал ей спящего ребенка.

— Несчастный! — прошептала она. — Разве у нас нет собственных детей, что тебе вздумалось сажать еще и чужого к нашему очагу? Кто знает, не принесет ли он нам несчастья? И как мы вырастим его? — И она очень рассердилась на мужа.

— Послушай, ведь это Дитя-звезда, — отвечал Дровосек и рассказал, как они нашли его.

Но жена не успокоилась, она стала издеваться над ним и сердито говорила:

— Нашим детям не хватает хлеба; неужели же мы будем кормить еще и чужого? А кто позаботится о нас? Кто даст нам пищу?

— Бог заботится даже о воробьях и дает им пропитание, — отвечал муж.

— А разве воробьи не умирают зимой от голода? — возразила она. — И разве теперь не зима? — Дровосек молчал и не переступал порога.

Резкий ветер подул из леса в открытую дверь и заставил женщину содрогнуться от холода. Она съежилась и сказала:

— Закрой дверь, ветер врывается в дом, и мне холодно.

— В дом, где живут люди с черствым сердцем, разве не всегда врывается резкий ветер? — спросил Дровосек.

Жена ничего не ответила, но подсела ближе к огню.

Спустя несколько минут она обернулась и взглянула на мужа: в глазах ее стояли слезы. Тогда он быстро вошел и вложил ребенка ей в руки; она поцеловала его и уложила в маленькую кроватку вместе с младшим из своих детей. А наутро Дровосек взял необыкновенный золотой плащ и уложил его в большой ящик, а жена его туда же спрятала и янтарное ожерелье, бывшее на шее дитяти.

И Дитя-звезда стал расти вместе с детьми Дровосека, ел за одним столом с ними и был их товарищем по играм. И с каждым годом он становился все прекраснее, и все соседи дивились на него, ибо жители этого селения были смуглы и черноволосы, а он же был бел и нежен, как слоновая кость; кудри его напоминали кольца златоцвета, губы походили на лепестки алой розы; глаза — словно фиалки у реки с прозрачной водою, а тело — точно нарцисс в поле, где не ступала нога косаря.

Но красота его принесла ему только зло, ибо он стал гордым, жестоким и эгоистичным. Он презирал детей Дровосека и других деревенских детей, говоря, что они низкого происхождения, тогда как он благороден и происходит от Звезды; он забрал власть над ними и называл их своими слугами. К слепым, калекам или к несчастным он не имел жалости; он бросал в них камни, выгонял на большую дорогу и говорил, чтобы они просили милостыню в другом месте; и никто, кроме самых отчаянных, не приходил в эту деревню за подаянием дважды. Дитя-звезда казался влюбленным только в свою Красоту. Он издевался над слабыми и увечными и зло шутил над ними. Себя же любил, и летом, когда ветры дремали, он часто ложился у ручья в саду священника и со смехом смотрел на дивное отражение своего лица, наслаждаясь своей красотой.

Дровосек с женой часто журили его:

— Не так мы поступали с тобою, как ты поступаешь с этими несчастными, обездоленными судьбой, которым некому помочь, — говорили они. — Почему ты так жесток к тем, кто нуждается в сострадании?

Часто старый священник посылал за ним и старался внушить ему любовь ко всему живущему, говоря:

— Бабочка тебе сестра. Не обижай ее. Птицам, что скитаются по лесу, дана свобода. Не лови же их в сети только ради забавы. Бог создал земляного червя и крота и каждому отвел свое место. Зачем же ты вносишь страдание в Божий мир? Ведь даже скотина в поле прославляет Творца.

Но Дитя-звезда не обращал внимания на эти слова; он только хмурился или посмеивался и, вернувшись к своим сверстникам, снова помыкал ими. Дети подчинялись ему, потому что он был красив и проворен, умел танцевать, петь и играть на свирели. И, куда бы их ни вел Дитя-звезда, они послушно шли, и что бы он им ни приказал, они исполняли. Когда он заостренным тростником выкалывал кроту подслеповатые глаза, они смеялись, и когда он бросал камни в прокаженных, они тоже смеялись. Всегда и во всем он был их вожаком, и все дети стали такими же жестокими, как он.

И вот однажды по деревне проходила бедная нищенка. Одежда ее была вся изорвана, а ноги окровавлены от ходьбы по каменистой дороге; у нее был очень жалкий вид. Измученная, она села отдохнуть под каштановым деревом. Но едва только Дитя-звезда ее заметил, как сказал своим товарищам:

— Смотрите! Под тем красивым деревом с зеленой листвою сидит оборванная нищенка. Пойдем прогоним ее оттуда, потому что она безобразна и уродлива.

И, подойдя ближе, он стал бросать в нее камни, издеваясь над нею; а она с ужасом в глазах смотрела на него, не отводя взгляда. Когда Дровосек, коловший поблизости дрова, увидел, что делал Мальчик-звезда, он подбежал и стал бранить его.

— Видно, у тебя действительно каменное сердце и ты не знаешь жалости. Что сделала тебе эта женщина, почему ты так с ней обращаешься?

Мальчик-звезда покраснел от гнева и, топнув ногой, проговорил:

— Кто ты такой, чтобы требовать у меня объяснения моих поступков? Я не сын тебе, чтобы исполнять твои приказания!

— Ты говоришь правду, — отвечал Дровосек, — но тем не менее я пожалел тебя, когда нашел в лесу.

Услышав эти слова, женщина громко вскрикнула и упала без чувств. Дровосек перенес ее в свой дом, а жена его стала ухаживать за ней; и, когда нищенка пришла в себя, они поставили перед ней пищу и питье и предложили ей подкрепиться и успокоиться.

Но она не стала ни пить, ни есть и спросила Дровосека:

— Ты, кажется, сказал, что нашел ребенка в лесу? Не случилось ли это десять лет назад?

— Да, я нашел его в лесу десять лет назад, — отвечал Дровосек.

— А не было ли на нем чего-нибудь особенного? — воскликнула она. — Не было ли у него на шее янтарного ожерелья и не был ли он завернут в золотой плащ, затканный звездами?

— Верно, — отвечал Дровосек, — все было так, как ты говоришь. — И, вынув плащ и янтарное ожерелье из ящика, где они хранились, он показал их нищей.

Увидев их, она заплакала от радости и сказала:

— Это он, мой маленький сын, которого я потеряла в лесу. Прошу тебя, приведи его скорее, ведь в поисках его я исходила весь свет.

Дровосек с женой вышли из дому и, позвав Мальчика-звезду, сказали ему:

— Иди в дом, там ждет тебя твоя мать.

Он поспешно вбежал, охваченный удивлением и радостью. Но, увидев ту, которая его ждала, презрительно засмеялся и проговорил:

— Ну где же моя мать? Я здесь никого не вижу, кроме этой грязной нищенки.

Женщина же ответила ему:

— Я — твоя мать.

— Ты с ума сошла, если говоришь так! — гневно воскликнул Мальчик-звезда. — Я не твой сын; ведь ты просто безобразная нищенка в лохмотьях. Уходи отсюда, чтобы я не видел больше твоего безумного лица.

— Нет, ты действительно мой сын, которого я несла через лес! — сказала она и, упав на колени, протянула к нему руки. — Разбойники украли тебя и потом бросили на погибель. Но я лишь только увидела, сразу узнала тебя, а также узнала вещи, по которым тебя можно опознать: золотой плащ и янтарное ожерелье. Прошу тебя, пойдем со мною, ведь я искала тебя по всему свету. Пойдем со мною, сын мой, мне нужна твоя любовь.

Но Мальчик-звезда не двигался с места; он закрыл для нее двери своего сердца, и в комнате слышались только звуки горестных рыданий женщины.

Наконец он заговорил, и голос его звучал холодно и резко:

— Если правда, что ты моя мать, то лучше бы ты не приходила сюда и не позорила меня; ты видишь — я считал себя сыном Звезды, а не нищей, в чем ты уверяешь меня. Уходи же и не показывайся мне больше на глаза.

— Увы, сын мой, — взмолилась нищенка, — неужели же ты не поцелуешь меня на прощанье? Ведь я много страдала, чтобы найти тебя.

— Нет, — отвечал он, — ты слишком омерзительная, и я бы скорее согласился поцеловать змею или жабу.

Тогда женщина встала и, горько рыдая, пошла в лес. А Мальчик-звезда, увидев, что она ушла, обрадовался и побежал снова играть со своими сверстниками.

Но когда дети заметили его, они стали над ним смеяться и говорить:

— Посмотри на себя! Ты отвратителен, как жаба, и гадок, как змея. Уходи прочь, мы не хотим играть с тобой. — И они выгнали его вон из сада.

Мальчик-звезда нахмурился. «Что такое они говорят? — подумал он. — Пойду к ручью и посмотрюсь в него; он расскажет мне о моей красоте».

Он пошел к ручью и заглянул в него, и — о ужас! — лицо его действительно напоминало жабу, а тело покрылось змеиной чешуей. Мальчик-звезда упал на траву и заплакал, говоря:

— Вероятно, это случилось со мной в наказание за мой грех. Я отрекся от своей матери и прогнал ее; я был горд и жесток к ней. Теперь я пойду и буду искать ее по всему свету и не успокоюсь, пока не найду ее.

Маленькая дочь Дровосека подошла к нему; она положила ему руку на плечо и сказала:

— Что за важность, что ты потерял свою красоту? Останься с нами, я не буду над тобой смеяться.

— Нет, — отвечал он ей, — я был жесток к своей матери, и в наказание мне послано это несчастье. И поэтому я должен уйти отсюда и буду бродить по свету, пока не найду ее и пока она не простит меня.

И вот он побежал в лес и стал звать свою мать, прося ее вернуться; но ответа не было. Целый день звал он ее; когда же зашло солнце, он лег отдохнуть на ложе из листьев. Птицы и звери, вспоминая его жестокость, избегали его, и он был совсем один; только жаба смотрела на него да гадюка, медленно извиваясь, проползала мимо.

Утром он встал и, сорвав с деревьев несколько горьких ягод, стал их есть; потом побрел дальше по дремучему лесу, заливаясь слезами. И всех, кто бы ни попадался на пути, он спрашивал, не видали ли они его матери.

Он сказал Кроту:

— Ты роешь ходы под землей. Скажи мне, нет ли там моей матери?

— Ты выколол мне глаза, — отвечал Крот, — как же я могу видеть?

Он сказал Коноплянке:

— Ты летаешь над верхушками высоких деревьев и весь мир можешь видеть. Скажи мне, не видишь ли ты моей матери?

Но Коноплянка отвечала:

— Ради забавы ты подрезал мне крылья. Разве я могу летать?

И маленькую Белку, что живет в дупле дерева, он спросил:

— Где моя мать?

— Ты убил мою мать, — отвечала Белка. — Может быть, ты и свою мать ищешь, чтобы убить?

Мальчик-звезда заплакал и, склонив голову, попросил прощенья у Божьих созданий, и пошел дальше по лесу в поисках матери. На третий день он вышел на опушку леса и спустился в долину.

Когда он проходил по деревням, дети смеялись над ним и бросали в него камни, а поселяне не позволяли ему ночевать в их амбарах из страха, что он заразит ржавчиной собранное зерно, так он был безобразен; и работники прогоняли его, и ни у кого не было к нему жалости. О нищей, которая была его матерью, он нигде ничего не мог узнать, хотя целых три года странствовал по свету. Часто ему казалось, что он видел ее перед собою на дороге: он принимался звать ее и бежал за ней, пока острые булыжники не разрезали до крови его ноги. Но нагнать ее он не мог, а придорожные жители уверяли, что не видели ни ее, ни кого-либо похожего на нее, и только издевались над его горем.

В течение трех лет бродил он по свету и нигде не встречал ни любви, ни участия, ни жалости к себе. Мир являлся ему таким, каким он был сам в дни своей гордыни.

Однажды вечером Мальчик-звезда подошел к воротам одного, обнесенного стеной города, стоявшего на берегу реки, и усталый, с окровавленными ногами, хотел войти в него. Но солдаты, стоявшие на страже, загородили ему вход своими алебардами и грубо сказали:

— Что тебе тут надо?

— Я ищу свою мать, — отвечал он, — прошу вас, пропустите меня; может быть, она в этом городе.

Но солдаты стали над ним насмехаться, и один из них, тряся черной бородой, опустил на землю свой щит и закричал:

— Пожалуй, мать твоя не очень-то тебе обрадуется: на вид ты хуже жабы болотной и пресмыкающейся в тине гадюки. Уходи! Уходи прочь! Твоя мать не живет в этом городе.

Другой, с желтым знаменем в руке, спросил:

— Кто твоя мать и почему ты ее ищешь?

— Моя мать — нищая, как и я, — отвечал Мальчик-звезда, — я дурно обошелся с ней и прошу вас впустить меня, чтобы я мог попросить у нее прощения, если она находится в этом городе.

Но они не пропускали его и кололи его своими пиками. Рыдая, он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг появился человек в украшенных золотыми цветами доспехах и с крылатым львом на шлеме. Человек этот спросил у солдат, кто хотел войти в город. Они отвечали:

— Это бродяга, сын нищей, и мы прогнали его.

— Нет, — смеясь воскликнул человек, — лучше продадим это безобразное существо в рабство за чашу сладкого вина.

Проходивший мимо старик со злым лицом обратился к ним и сказал:

— Я покупаю его за эту цену. — И, расплатившись, он взял Мальчика-звезду за руку и повел в город.

Они прошли много улиц и наконец подошли к маленькой двери, прорубленной в стене под ветвями гранатового дерева. Старик дотронулся до двери высеченным из яшмы перстнем; дверь отворилась, и по пяти бронзовым ступеням они спустились в сад, заросший черными маками и полный зеленых чаш из обожженной глины. Старик вынул из своего тюрбана шарф из пестрого шелка и, завязав им глаза Мальчику-звезде, повел его куда-то, толкая его перед собою. Когда же шарф был снят с его глаз, Мальчик-звезда увидел, что находится в темнице, освещенной фонарем, сделанным из рога.

Старик положил перед ним ломоть заплесневевшего хлеба и сказал:

— Ешь!

И поставив перед ним чашу с солоноватой водой, сказал:

— Пей!

Когда же Мальчик-звезда немного подкрепил свои силы, старик вышел, замкнув за собой дверь и заложив ее цепью.

На следующий день старик, слывший величайшим Магом в Ливии и учившийся своему искусству у одного из обитателей пещер на берегу Нила, вошел в темницу и грозно сказал:

— В лесу, лежащем поблизости от этого города гяуров, скрыты три золотые монеты: одна из белого золота, другая из желтого и третья — из красного. Сегодня ты принесешь мне монету из белого золота, в противном случае ты получишь от меня сто ударов. Отправляйся же скорее, а на закате солнца я буду ждать тебя у двери сада. Помни, что ты должен принести мне монету из белого золота, или же тебе плохо придется, ведь ты мой раб, я купил тебя за чашу сладкого вина. — И, завязав Мальчику-звезде глаза шарфом из узорчатого шелка, он повел его через дом, где росли черные маки, затем они поднялись в сад по пяти бронзовым ступеням. Он открыл маленькую дверь своим перстнем и выпустил Мальчика-звезду на улицу.

Мальчик-звезда вышел из города и направился к лесу, о котором ему говорил Маг.

С виду этот лес казался таким прекрасным, полным поющих птиц и благоухающих цветов, и Мальчик-звезда с радостью вошел в него. Однако же не в радость ему была красота леса: куда бы он ни ступал, везде под ногами его вырастали из земли острые терновники, цеплявшиеся за него колючками; злая крапива обжигала его, а чертополох колол своими иглами; он терпел горькую муку. И нигде он не находил монеты из белого золота, хоть и искал ее с самого утра до полудня и с полудня до захода солнца. Когда же солнце село, он с горьким плачем направился к дому, зная, какая судьба ожидает его.

Но дойдя до опушки леса, он услышал из чащи чей-то мучительный крик. И позабыв свое собственное горе, Мальчик-звезда побежал назад и увидел маленького Зайчионка, запутавшегося в расставленный охотником капкан.

Мальчик-звезда сжалился над Зайчонком и освободил его со словами:

— Сам я только раб, но все-таки могу вернуть тебе свободу.

Зайчонок же сказал ему в ответ:

— Да, ты вернул мне свободу. Но чем же я могу отплатить тебе за это?

— Я ищу монету из белого золота, — сказал Мальчик-звезда, — но нигде не могу найти ее. Если же я не принесу ее своему господину, он прибьет меня.

— Пойдем со мной, — сказал Зайчонок, — я покажу тебе ее, я знаю, где она спрятана и зачем она нужна.

Мальчик-звезда пошел за Зайчонком, и вот в дупле большого дуба он увидел монету из белого золота, которую искал. Он обрадовался, схватил ее и сказал Зайчонку:

— За оказанную тебе услугу ты отплатил сторицей и за мою доброту платишь стократно!

— Нет, — возразил Зайчонок, — я только поступил с тобой так, как ты поступил со мной. — И Зайчонок убежал, а Мальчик-звезда пошел в город.

У дверей города сидел прокаженный. Лицо его было закрыто капюшоном из серого полотна и сквозь отверстия для глаз зрачки его горели, как раскаленные угли. Увидев проходившего Мальчика-звезду, прокаженный ударил в деревянную чашку, позвонил в колокольчик и проговорил:

— Дай мне денег, или мне придется умереть с голоду. Меня выгнали из города, и никто не сжалится надо мной.

— Увы! — воскликнул Мальчик-звезда. — В моей котомке всего одна монета, и если я не принесу ее своему господину, он прибьет меня: я его раб.

Но прокаженный умолял и просил до тех пор, пока Мальчик-звезда не сжалился над ним и не отдал ему монету из белого золота.

Когда он подошел к дому Мага, тот отворил ему дверь, впустил его и спросил:

— Ну, где же монета из белого золота? Мальчик-звезда ответил:

— У меня ее нет.

Тогда Маг набросился на него и стал бить; потом поставил перед ним пустую тарелку со словами: «Ешь» — и пустую чашку, проговорив: «Пей», — и снова бросил его в темницу.

Наутро Маг пришел к нему и сказал:

— Если сегодня ты не принесешь монету из желтого золота, ты навсегда останешься моим рабом и получишь от меня триста ударов.

Мальчик-звезда пошел в лес и весь день искал монету из желтого золота, но нигде не мог найти ее. К вечеру он сел на землю и стал плакать, и пока он плакал, к нему подбежал маленький Зайчонок, которого он накануне освободил из капкана.

— Чего ты плачешь? И что ты ищешь в лесу? — спросил его Зайчонок.

Мальчик-звезда ответил:

— Я ищу спрятанную здесь монету из желтого золота; если я не найду ее, мой господин прибьет меня и навсегда оставит меня в рабстве.

— Иди за мною, — сказал Зайчонок и побежал по лесу к ручью. На дне ручья лежала монета из желтого золота.

— Как мне благодарить тебя! — воскликнул Мальчик-звезда. — Вот уже второй раз ты выручаешь меня.

— Нет, ты первый сжалился надо мной, — сказал Зайчонок и убежал.

Мальчик-звезда, взяв монету из желтого золота, положил ее в свою котомку и поспешил в город. Но прокаженный увидел его и закричал:

— Дай мне денег, или я умру с голода. Мальчик-звезда сказал ему:

— В моей котомке всего одна монета из желтого золота, и если я не принесу ее моему хозяину, он будет бить меня и навсегда оставит меня своим рабом.

Но прокаженный горячо молил, и Мальчик-звезда, сжалившись, отдал ему монету из желтого золота.

Когда он подошел к дому Мага, тот отворил ему дверь и, впустив, спросил:

— Ты принес мне монету из желтого золота?

— Нет, у меня нет ее, — отвечал Мальчик-звезда. Тогда Маг набросился на него и стал избивать; потом заковал в цепи и снова запер в темницу.

Утром Маг вошел к нему и сказал:

— Если сегодня ты принесешь мне монету из красного золота, я отпущу тебя на свободу, если же ты ее не принесешь, то знай, что я убью тебя.

И вот Мальчик-звезда вновь отправился в лес и целый день искал монету из красного золота, но нигде не мог найти ее. Вечером он сел на землю и заплакал; и опять к нему подбежал Зайчонок.

— Монета из красного золота, которую ты ищешь, в гроте позади тебя. Перестань плакать и развеселись, — сказал он.

— Чем мне тебя вознаградить! — воскликнул Мальчик-звезда. — Ведь вот уже в третий раз ты меня выручаешь.

— Но ты же первый пожалел меня, — сказал Зайчонок и убежал прочь.

Мальчик-звезда вошел в грот и в дальнем его углу нашел монету из красного золота. Положив ее в котомку, он поспешил в город. Прокаженный, завидя его, встал на дороге и громко закричал:

— Дай мне монету из красного золота, или мне придется умереть.

Мальчик-звезда снова сжалился над ним и отдал ему монету из красного золота, говоря:

— Твоя нужда больше моей.

Однако у него было очень тяжело на сердце: он знал, какая судьба ожидала его.

Но когда он проходил в ворота города, стража приветствовала его, воздавая почести и говоря:

— Как прекрасен наш господин!

А толпа граждан следовала за ним и восклицала:

— Действительно, во всем свете нет никого прекраснее! Мальчик-звезда, заливаясь слезами, думал: «Они смеются надо мною и потешаются над моим несчастьем».

И так велико было стечение народа, что Мальчик-звезда сбился с дороги и очутился на большой площади, где стоял дворец короля. Ворота дворца распахнулись, и священники и высшие сановники города вышли, чтобы встретить его; они склонились перед ним и сказали:

— Ты наш господин, которого мы ждали. Ты сын нашего короля.

Но Мальчик-звезда отвечал им:

— Я не сын короля, я сын бедной нищенки. И зачем говорите вы, что я прекрасен, ведь я знаю, что безобразен.

Тогда тот, чьи доспехи были украшены золотыми цветами и на чьем шлеме был крылатый лев, поднял щит и воскликнул:

— Как можете вы, ваше величество, отрицать, что вы прекрасны?

Мальчик-звезда посмотрел в щит, и — что же! — лицо его снова было, как и прежде, прекрасным, вся его красота вернулась к нему; но в глазах своих он заметил что-то, чего раньше в них не было.

Священники же и высшие сановники преклонили перед ним колени и сказали:

— Древнее пророчество говорило, что в этот самый день придет тот, кто должен править нами. Пусть же господин наш возьмет эту корону и этот скипетр и в своем правосудии и милосердии будет королем над нами.

Но он отвечал им:

— Я недостоин этого: я отрекся от своей матери и не должен останавливаться, пока не найду ее и не попрошу у нее прощения. Отпустите меня, я снова пойду странствовать по свету; я не могу здесь оставаться, хоть вы и принесли мне корону и скипетр. — И, говоря так, он обратился лицом к улице, ведущей к воротам города, и вот в толпе, окружавшей солдат, он вдруг увидел нищенку, которая была его матерью; рядом с ней стоял прокаженный, сидевший у дороги.

Крик радости вырвался из уст Мальчика-звезды, и, подбежав, он опустился на колени в дорожную пыль, поцеловал раны на ногах своей матери и оросил их своими слезами. Он склонил голову и, рыдая, будто сердце его разрывалось, сказал:

— Мать моя, я отрекся от тебя в дни моей гордыни. Прими меня в час моего унижения. Мать моя, я дал тебе ненависть. Одари же меня любовью. Я оттолкнул тебя. Прими теперь свое дитя.

Но нищенка не отвечала ни слова.

Тогда, охватив руками ноги прокаженного, Мальчик-звезда проговорил:

— Три раза я пожалел тебя, умоли же мать мою заговорить со мною.

Но и прокаженный не отвечал ни слова. Мальчик-звезда снова зарыдал и проговорил:

— Мать моя, страдания мои выше моих сил. Даруй мне твое прощение и отпусти меня снова в наш лес.

И нищая положила руку ему на голову и сказала:

— Встань!

— Встань! — сказал и прокаженный, тоже кладя руку ему на голову.

Он встал и посмотрел на них и — что же? — перед ним стояли Король и Королева.

— Вот твой отец, которому ты оказал помощь, — сказала Королева.

— Вот твоя мать, ноги которой ты омыл своими слезами, — сказал Король.

И они пали в его объятия, и осыпали его поцелуями, и повели во дворец, где одели в прекрасные одежды, возложили ему на голову корону и вложили в руку скипетр. И он стал править городом, стоявшим на берегу реки. Он был справедлив и милосерд ко всем, а злого Мага изгнал из города. Дровосеку и его жене он послал много дорогих подарков, детям же их дал высокие должности. Он не терпел ни в ком жестокости к птицам или зверям, но всех учил любви, добросердечию и щедрости. Бедному он давал пищу, нагому — одежду, и в стране царили мир и благоденствие.

Но ему не суждено было долго царствовать: его страдания были так велики и пламя его испытаний так разрушительно, что он умер спустя три года. А преемник его был тираном.

«ПРИНЦ ПАРАДОКСОВ» ОСКАР УАЙЛЬД

Между мной и жизнью всегда стоит завеса слов.

Я жертвую достоверностью ради удачной фразы

и готов поступиться истиной ради хорошего афоризма.

Оскар Уайльд

Оскар Уайльд (Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс Уайльд) — английский драматург, поэт, прозаик и критик. Родился 18 октября 1854 года в Дублине. Его отец, сэр Уильям Уайльд, был врачом-офтальмологом с мировым именем, автором десятков научных трудов. Он был исключительно эрудированным человеком, кроме медицины, с увлечением занимался археологией и этнографией, описывал шедевры старинной ирландской архитектуры и искусства, собирал фольклор. Мать, леди Джейн Франческа Уайльд, — известная ирландская светская дама, весьма экстравагантная женщина, поэтесса. Она писала стихи об Ирландии и освободительном движении под псевдонимом Speranza (Надежда) и всю жизнь оставалась ирландской националисткой. Леди Джейн утверждала, что ее девичья фамилия Элджи происходит непосредственно от Алигьери и создатель «Божественной комедии» — ее дальний предок. Она прекрасно знала древние языки и открыла сыну красоту «божественной эллинской речи».

До девяти лет Оскар Уайльд получал домашнее образование. Затем его отдали в королевскую школу Портора, которая находилась в старом североирландском городе Эннискилен недалеко от Дублина и пользовалась солидной репутацией. Уайльд закончил ее с золотой медалью и был удостоен Королевской школьной стипендии для учебы в дублинском Тринити-колледже (колледже Св. Троицы). Там с 1871-го по 1874 год Уайльд изучал античную историю и культуру, прослушал курс лекций по эстетике. За три года пребывания в колледже он зарекомендовал себя одним из самых многообещающих студентов, что дало ему право продолжить образование в привилегированном Оксфордском университете.

Именно в Оксфорде произошло окончательное становление Уайльда как личности и писателя. Здесь он слушал лекции теоретика искусства Джона Рескина и его ученика Уолтера Пейтера, оказавших сильнейшее влияние на его мировоззрение. Джон Рескин — знаковая фигура для искусствоведения и культуры Англии XIX века. Уайльд писал о нем: «Рескин познакомил нас в Оксфорде, благодаря очарованию своей личности и музыке своих слов, с тем опьянением красотой, которое составляет тайну эллинского духа, и с тем стремлением к творческой силе, которое составляет тайну жизни». Важную роль в творческом становлении Уайльда сыграло также «Братство прерафаэлитов», объединенное вокруг яркого художника и поэта Данте Габриэля Россетти. Прерафаэлиты выступили с проповедью искренности в искусстве, требуя близости к природе и непосредственности в выражении чувств. Своим основоположником в поэзии они считали английского поэта-романтика Джона Китса, целиком приняв его эстетическую формулу, согласно которой красота — единственная истина. Особенно близки Уайльду оказались взгляды Уолтера Пейтера, еще одной знаковой фигуры того времени. В отличие от Рескина, Пейтер отвергал этическую основу эстетики. Уайльд писал по этому поводу: «Мы, представители школы молодых, отошли от учения Рескина... потому что в основе его эстетических суждений всегда лежит мораль... В наших глазах законы Искусства не совпадают с законами морали».

Уайльд стал исповедовать культ красоты, что отразилось не только в его поэтическом творчестве, но и в подчеркнуто эпатажном стиле одежды и поведения. Уайльд окружал себя красивыми вещами. К концу первого учебного года в Оксфорде в его комнате начали появляться ковры, картины, занятные безделушки, книги в нарядных переплетах, изящный голубой фарфор. Он отпустил длинные волосы, тщательно следил за своей наружностью, экстравагантно одевался. «Только поверхностные люди не судят по внешности», — полагал Уайльд и намеренно одевался так, чтобы эпатировать чопорное викторианское общество. Костюм, который помог начинающему поэту завоевать Лондон, выглядел следующим образом: короткая бархатная куртка, отороченная тесьмой, тончайшая шелковая рубашка с широким отложным воротником, мягкий зеленый галстук, штаны из атласной ткани до колен, черные чулки и лакированные туфли с пряжками. Однако дендизм Уайльда был лишь внешним проявлением его мировосприятия. Природу этого явления очень точно описал Шарль Бодлер: «Неразумно сводить дендизм к преувеличенному пристрастию к нарядам и внешней элегантности. Для истинного денди все эти материальные атрибуты — лишь символ аристократического превосходства его духа. Прежде всего это непреодолимое тяготение к оригинальности, доводящее человека до крайнего предела принятых условностей... как бы ни назывались эти люди — щеголями, франтами, светскими львами или денди, — все они сходны по своей сути. Все причастны к протесту и бунту, все воплощают в себе наилучшую сторону человеческой гордости — очень редкую в наши дни потребность сражаться с пошлостью и искоренять ее».

Протест против действительности вылился у Уайльда главным образом в форме эстетизма. Эстетизм — это европейское движение в литературе, изобразительном и декоративном искусстве ХIХ века, которое подчеркивало преобладание эстетических ценностей над этическими и социальными проблемами. В эстетизме нашел свое воплощение идущий от Рескина и Пейтера призыв поклоняться Красоте во всех ее проявлениях в противовес уродствам бездуховного бытия в век, пропитанный утилитаризмом.

К оксфордскому периоду относятся первые поэтические опыты Уайльда, в которых уже обозначаются характерные черты его стиля: изысканная декоративность и чеканность слога, способность к виртуозной стилизации, умение передать тончайшие оттенки чувств.

В 1878 году Уайльд с отличием окончил университет и поселился в Лондоне, где благодаря своему острому парадоксальному уму и эпатажному поведению быстро стал «событием» светской жизни. Он постоянно поражал публику своими нарядами: то являлся в коротких штанах-кюлотах и шелковых чулках, то в расшитом цветами жилете, то надевал лимонные перчатки в сочетании с пышным кружевным жабо. Непременным аксессуаром любого наряда стала зеленая гвоздика в петлице.

В 1881 году вышел первый поэтический сборник Уайльда «Стихотворения», написанный под влиянием прерафаэлитов. А в конце этого же года поэт уехал в Нью-Йорк, куда его пригласили прочитать курс лекций по литературе. Уайльд не разочаровал публику, ждущую сенсаций. Едва сойдя с парохода в порту Нью-Йорка, он сообщил налетевшим на него репортерам: «Господа, океан меня разочаровал, он совсем не такой величественный, как я думал». А проходя таможенные процедуры, на вопрос о том, есть ли у него что-либо, подлежащее декларированию, он, по одной из версий, ответил: «Мне нечего декларировать, кроме моей гениальности».

В своих лекциях Уайльд впервые сформулировал основные принципы английского декаданса, позднее подробно разработанные в его трактатах «Кисть, перо и отрава» (1889), «Истина масок», «Упадок искусства лжи» (1889), «Критик как художник» (1890), объединенных в 1891 году в книгу «Замыслы» («Intentions»). Эстетическая программа Уайльда наиболее отчетливо обозначена в трактате «Упадок искусства лжи», где он говорит о том, что подлинное искусство основано на лжи и что упадок искусства в XIX веке объясняется тем, что «искусство лжи» оказалось забытым: «Все плохое искусство существует благодаря тому, что мы возвращаемся к жизни и к природе и возводим их в идеал». Писатель считал, что искусство целиком формирует человека и что не оно подражает жизни, а жизнь — искусству. Люди, говорил Уайльд, подражают любимым литературным героям, и человек учится распознавать красоту лишь благодаря художникам, которые открывают или создают ее в своих картинах. Уайльд провозглашает право художника на абсолютную творческую свободу, заявляя, что искусство «нельзя судить внешним мерилом сходства с действительностью. Оно скорее покрывало, чем зеркало». Также Уайльд отрицал социальные функции искусства, заявляя, что задача каждого художника «заключается просто в том, чтобы очаровывать, восхищать, доставлять удовольствие... Мы вовсе не хотим, — писал он, — чтобы нас терзали и доводили до тошноты повествованиями о делах низших классов». Так, например, он считал творчество Золя «совершенно неправильным от начала и до конца, и неправильным не в отношении морали, а в отношении искусства». Рассуждая о творчестве Мопассана, он не принимает его реалистической направленности, обнажающей «гнилые болячки и воспаленные раны жизни». Уайльд отстаивает характерную для декаданса замену реалистического образа импрессионистическими зарисовками, говоря, что современное искусство должно «передать мгновенное положение, мгновенный облик того или иного предмета». Он требует «всепоглощающего внимания к форме» как «единственному высшему закону искусства».

В Америке Уайльд встретился со знаменитыми поэтами Лонгфелло и Уитменом. Последний отрицательно отнесся к тем принципам эстетизма, которые проповедовал Уайльд: «Мне всегда казалось, что тот, кто гонится только за красотой, — на плохом пути. Для меня красота — не абстракция, но результат».

Проведя год в Америке, Уайльд вернулся в Лондон, где познакомился со своей будущей женой — Констанс Ллойд. Спустя некоторое время он женился и стал отцом двоих детей — Сирила и Вивиана. С 1887-го по 1889 год занимался журналистикой, опубликовал ряд рассказов («Кентервильское привидение», «Преступление лорда Артура Сэвила», «Сфинкс без загадки», «Натурщик-миллионер», «Портрет г-на У Х.»). К этому времени благодаря невероятному остроумию, фейерверкам парадоксов, неистощимой выдумке и умению очаровывать людей за Уайльдом уже закрепились такие прозвища, как «король жизни», «принц Парадокс», «Шехерезада салонов». И в последующие несколько лет он создает целый ряд блестящих произведений, обеспечивших ему почетное место в истории мировой литературы.

1890-е годы стали временем головокружительной славы Оскара Уайльда. В 1891-м вышел в свет его роман «Портрет Дориана Грея», скандализировавший широкую общественность и моментально сделавший автора знаменитым. Вскоре после публикации «Портрета Дориана Грея» свет увидели лучшие уайльдовские пьесы. В 1892 году была написана и поставлена первая комедия «блистательного Оскара» — «Веер леди Уиндермир», успех которой сделал Уайльда самым популярным человеком Лондона. С премьерой комедии связан очередной эпатажный поступок писателя. Выйдя на сцену по окончании постановки, он затянулся сигаретой и сказал: «Дамы и господа! Вероятно, не очень вежливо с моей стороны курить, стоя перед вами, но... в такой же степени невежливо беспокоить меня, когда я курю». В 1893 году вышла следующая комедия — «Женщина, не стоящая внимания». В 1895-м написаны две пьесы — «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным», после постановки которых Уайльда стали называть «лучшим из современных драматургов», отмечая ум, оригинальность и совершенство стиля. Отдельно стоит написанная по-французски одноактная драма на библейский сюжет — «Саломея», в основу которой положен эпизод гибели библейского пророка Иоанна Крестителя. По заверению Уайльда, она была специально написана для Сары Бернар, «этой змеи древнего Нила». Однако в Лондоне ее постановка была запрещена, поскольку в Великобритании существовало табу на театральные представления на библейские сюжеты. В 1891-м вышел сборник теоретических статей «Замыслы», где писатель изложил свою эстетическую доктрину. И в том же году был написан трактат «Душа человека при социализме», в котором отвергается брак, семья и частная собственность.

Период славы завершился так же стремительно, как и начался. В 1895 году Оскар Уайльд был обвинен в безнравственном поведении и приговорен к двухлетнему тюремному заключению (1895—1897). Названия уайльдовских пьес тут же исчезли с афиш театров. Единственным коллегой Уайльда, ходатайствовавшим о его помиловании — правда, безуспешно, — был Б. Шоу. Два года, проведенные писателем в тюрьме, стали поворотными в его сознании и творчестве, что выразилось в двух произведениях — «Балладе Редингской тюрьмы» и тюремной исповеди «Из бездны». Больше Уайльд ничего не написал. Отбыв срок, он поменял имя и уехал во Францию.

Незадолго до смерти он сказал о себе так: «Я не переживу XIX столетия. Англичане не вынесут моего дальнейшего присутствия». Умер Уайльд 30 ноября 1900 года в Париже. Он был похоронен на кладбище Баньо. Спустя примерно 10 лет его перезахоронили на кладбище Пер-Лашез.

Одним из самых известных и популярных произведений Оскара Уайльда, без всякого сомнения, является «Портрет Дориана Грея». Впервые роман был напечатан летом 1890 года в «Липпин-котс Мэгэзин». Весной 1891-го он вышел отдельной книгой, которая была дополнена предисловием и шестью новыми главами. Некоторые главы были полностью переработаны.

Вечные вопросы, поставленные в романе, пряная чувственность описаний, неоднозначность отношений, связывающих героев, и в высшей степени эпатирующая личность главного героя, привели к неслыханному скандалу и обеспечили роману успех. Самая широкая читающая публика приняла роман восторженно, однако английская критика осудила его как аморальное произведение (по этому поводу было написано больше двухсот статей), некоторые критики требовали запретить роман, а его автора подвергнуть судебному наказанию. В ответ на многочисленные обвинения в оскорблении общественной морали Уайльд заявил: «Узнав из столь авторитетного источника, что это безнравственная книга, которую правительство тори должно изъять и запретить, несчастная публика, несомненно, сейчас же бросится ее читать. Но увы! Она обнаружит, что это роман с моралью. А мораль такова: всякая чрезмерность, как и всякое самоотречение, несет в себе наказание. Художник Бэзиль Холлуорд, боготворящий, как и большинство художников, физическую красоту, гибнет от руки того, в душе которого взрастил он чудовищную и нелепую гордыню. Дориан Грей, живущий лишь чувственностью и наслаждением, пытается убить свою совесть и одновременно убивает себя. Лорд Генри Уоттон, стремясь всегда оставаться созерцателем жизни, обнаруживает, однако, что тот, кто уходит от битвы, зачастую бывает ранен глубже, чем тот, кто участвует в ней. Да, в «Дориане Грее» содержится страшная мораль, которую не смогут разглядеть люди извращенного ума, она откроется только тем, чьи помыслы чисты. Является ли это художественной ошибкой? Боюсь, что так. Но это единственная ошибка в этой книге».

В основу сюжета «Портрета Дориана Грея» положен известный мотив сделки с дьяволом, в которой задействован магический портрет, играющий в судьбе героя роковую роль. Этот мотив имеет давнюю литературную родословную. Он используется в романе Ч. Р. Метьюрина «Мельмот-скиталец», произведениях Гофмана, Гете, «Чудесной истории Петера Шлемиля» А. Шамиссо, романе Б. Дизраэли «Вивьен Грей», «Пэлеме, или Приключениях джентльмена» Э. Бульвер-Литтона и «Шагреневой коже» О. де Бальзака. Кроме того, следует упомянуть еще одну книгу, ту, которая была подарена юному Дориану лордом Генри. Название этой книги не приводится, но исследователи сходятся во мнении, что это известный роман французского писателя Ж.-К. Гюйсманса «Наоборот». Однако «Портрет Дориана Грея» следует рассматривать как абсолютно уникальное, стоящее особняком в литературе произведение.

Особый интерес представляет предисловие к роману, состоящее из двадцати пяти афоризмов, которые декларируют эстетическую программу автора. В нем изложены основные положения эстетизма: «Художник — творец прекрасного», «Раскрыть красоту и скрыть художника — вот цель искусства», «Избранники те, для которых прекрасное произведение означает только Красоту». Кроме того, затрагивается проблема моральности искусства. Уайльд решительно разводит этику и эстетику, отдавая явное предпочтение последней: «Этические предпочтения в художнике — непростительная манерность стиля», «Добродетель и порок и для художника — материалы искусства». Сам роман является своего рода художественной реализацией принципов, изложенных в предисловии и, как это ни парадоксально, демонстрирует в том числе и их несостоятельность. Предисловие и сам роман как бы ведут между собой диалог, в ходе которого афористично выраженные положения эстетической программы Уайльда проходят испытания на прочность.

В линии актрисы Сибиллы Вэн подтверждается тезис Уайльда о том, что деградация искусства напрямую связана с упадком высокого искусства лжи. В предисловии эта мысль выражена не так четко, как в трактате «Упадок искусства лжи»: «Зрителя, а не жизнь отражает в действительности искусство»). Не познав истинной любви, Сибилла с успехом играла роли многих шекспировских героинь. Однако, полюбив Дориана, она переживает резкий «упадок искусства лжи» и утрачивает свой актерский дар.

В качестве высшей ценности в предисловии объявляется красота. Этот тезис своеобразно апробируется на жизни Дориана Грея, которого искушает красотой эстет-эпикуреец лорд Генри Уоттон. Он заражает юношу духом погони за удовольствиями, учит ценить молодость и жить одним днем. Однако славящий аморальность лорд Генри на деле ведет вполне благопристойное существование, а Дориан буквально понимает и воплощает на практике все поучения своего старшего друга. Он доводит до самоубийства свою возлюбленную, молодую актрису Сибиллу Вэн, ведет двойную жизнь светского денди и завсегдатая притонов Ист-Энда, он порочит репутацию и убивает Бэзиля Холлуорда. Финал романа, где преступник несет справедливое наказание за совершенные преступления, свидетельствует о том, что красота вне морали не выдерживает испытания на прочность. Не случайно облик мертвого Дориана подчеркнуто антиэстетичен. Более того, и в самом процессе погони за молодостью и красотой герой не был счастлив. В одной из бесед Дориан признается своему учителю, что «был бы рад поменяться с любым человеком на свете», и откровенно говорит, что «так жить больше не хочет». Таким образом, прославляя эстетизм, автор сам же предостерегает от опасностей, которые подстерегают на пути погони за красотой любой ценой.

Несколько заслоняют моральную составляющую романа завораживающие картины эстетско-декадентской среды конца века. Действие произведения разворачивается в студиях художников и в изысканных светских гостиных, в атмосфере, пронизанной пряной красотой цветов и произведений искусства. Автор детально описывает коллекции благовоний, музыкальных инструментов, драгоценных камней, вышивок и гобеленов, произведений живописи, смакуя их красоту. По-видимому, именно это так возмутило в свое время критиков и позволило им говорить о «Портрете Дориана Грея» как безнравственном произведении. Однако, как заметил Уайльд, «различие мнений о каком-нибудь произведении искусства доказывает, что это произведение сложно и жизненно».

Т. В. Надозирная

ПРИМЕЧАНИЯ

Портрет Дориана Грея

Чепрак — очень плотная, толстая, прочная кожа.

Адонис — в древнегреческой мифологии: юноша, прославившийся своей красотой.

Нарцисс — в древнегреческой мифологии: прекрасный юноша, влюбившийся в собственное отражение.

Венецианцы — представители венецианской школы живописи (ХV—ХVIII вв.).

Антиной — греческий юноша, отличавшийся необыкновенной красотой; был любимцем римского императора Адриана.

Ист-Энд — рабочий район Лондона к востоку от Сити.

Уайтчепел — беднейший район Ист-Энда.

Итон — небольшой город к юго-западу от Лондона. Известен в основном благодаря Итонскому колледжу.

Гермес — в древнегреческой мифологии: бог торговли и прибыли, ловкости, плутовства, обмана, воровства и красноречия, дающий богатство и доход в торговле, бог атлетов.

Олбани — фешенебельный многоквартирный дом на улице Пикадилли в Лондоне.

Изабелла — испанская королева Изабелла II (1830—1904).

Прим Хуан (1814—1870) — испанский политический деятель, который несколько раз пытался поднять восстание против Изабеллы II. После революции, с 1869-го по 1870 год, был премьер-министром Испании.

«Таймс» — ежедневная газета в Великобритании, одна из самых известных мировых газет.

Бутоньерка — аксессуар мужского костюма, один или несколько цветков или бутонов (обычно гвоздики или розы) в петлице.

Синяя книга — справочник, названный так по цвету обложки и содержащий сведения о лицах, занимающих высокие государственные должности, а также о представителях английской аристократии, писателях, ученых, бизнесменах и т. д.

Спа — курортный бельгийский город.

Филантроп — человек, занимающийся благотворительностью.

Консерватор — сторонник консерватизма, отстаивающего существующий государственный и общественный порядок.

Платон (427—347 до н. э.) полагал, что окружающие нас вещи — лишь тени реально существующих вечных идей, или «образцов», познать которые возможно только с помощью чистой любви и стремления к высшему благу.

Буонаротти Микеланджело (1475—1564) — известнейший итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт эпохи Возрождения, автор сонетов, в которых звучали мотивы одиночества и любви как извечного стремления человека к красоте и гармонии.

Либерал — сторонник либерализма, отстаивающего демократические свободы.

Радикал — сторонник радикализма, отстаивающего необходимость глубоких преобразований в общественном устройстве.

Вакханка — в античной мифологии: жрица Вакха (Диониса), бога виноградарства и виноделия.

Силен — в древнегреческой мифологии: лесное божество, воспитатель и спутник Диониса (Вакха); изображался в виде подвыпившего лысого старца с мехом вина в руках.

Омар Хайям (1048—1122) — знаменитый персидский поэт и мыслитель, который в своем творчестве прославлял любовь к жизни и простые земные радости.

Бургундское — вино, произведенное во французском регионе Бургундия.

Атенеум — лондонский клуб, основанный в 1824 году для интеллектуальной элиты — писателей, художников, ученых, общественных и политических деятелей и т. д.

Парк — Гайд-парк, королевский парк в центре Лондона.

Мэйфэр — фешенебельный район лондонского Уэст-Энда.

Клодион Клод-Мишель (1738—1814) — французский скульптор, известный своими изящными терракотовыми статуэтками в стиле рококо.

Маргарита Валуа (1492—1549) — королева Наваррская, автор сборника «Сто новелл».

Кловис Эв (ум. 1634) — парижский книготорговец и королевский переплетчик.

«Манон Леско» — роман аббата Антуана-Франсуа де Прево (1697—1763).

«Лоэнгрин» — опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813—1883).

Пикадилли — одна из самых широких и оживленных улиц в историческом центре Лондона — Вестминстере.

Гинея — английская золотая монета, имевшая хождение с 1663-го по 1813 год.

Розалинда — героиня комедии Шекспира «Как вам это понравится».

Имоджена — героиня трагикомедии Шекспира «Цимбелин». С. 65. Леди Капулетти — мать Джульетты в пьесе «Ромео и Джульетта».

Аффектация — неестественная, обычно показная возбужденность в поведении, речи.

Вермут — крепленое вино, ароматизированное пряными и разными лекарственными растениями.

Мессалина (I в. до н. э.) — жена римского императора Клавдия, известная своим распутством и жестокостью.

Танагрская статуэтка — небольшая терракотовая статуэтка. Названа в честь греческого города Танагра, в котором были найдены такие статуэтки.

Филистер — человек с узким кругозором и ханжеским поведением.

Пуританин — здесь: человек, придерживающийся очень строгого образа жизни.

Антрепренер — частный театральный предприниматель.

Калибан, Миранда — герои пьесы Шекспира «Буря». С. 100. Порция — героиня пьесы Шекспира «Венецианский купец».

Беатриче — героиня пьесы Шекспира «Много шума из ничего».

Корделия — героиня трагедии Шекспира «Король Лир».

Профанация — искажение чего-либо невежественным, оскорбительным отношением, опошление.

Ковент-Гарден — в ХIХ веке лондонский оптовый рынок фруктов, овощей и цветов. Так же называется расположенный неподалеку Королевский оперный театр.

Оникс — минерал, разновидность агата.

Синильная кислота — вещество, обладающее чрезвычайно сильными ядовитыми свойствами.

Патти Аделина (1843—1919) — знаменитая итальянская певица.

Мак — здесь: символ забвения.

Асфодель — в древнегреческой мифологии: цветы, приносящие успокоение мертвым.

Вебстер Джон (ок. 1580—ок. 1625), Форд Джон (1586— ок. 1640), Тернер Сирил (ок. 1575—1626) — английские драматурги, младшие современники Шекспира, писавшие в жанре «кровавой трагедии».

Брабанцио — отец Дездемоны в трагедии Шекспира «Отелло». С. 121. Камердинер — слуга при господине в богатом дворянском доме.

Теофил Готье (1811—1872) — французский писатель, проповедовавший теорию «искусства для искусства».

Веленевая обложка — обложка из плотной глянцевой белой бумаги.

Марлоу — город на Темзе, излюбленное место рыболовов и любителей водного спорта.

Митенки — перчатки без пальцев.

Монтень Мишель (1533—1592) — французский писатель и философ эпохи Возрождения.

Винкельман Иоганн Иоахим (1717—1768) — немецкий археолог и историк античного искусства.

Багет — планка для рамок и карнизов.

Парафраз — пересказ, изложение текста своими словами.

Пэлл-Мэлл — улица в центре Лондона, где сосредоточены аристократические клубы.

«Сатирикон» — роман древнеримского автора Гая Петрония Арбитра (I в. н. э.).

Анахорет — человек, живущий в уединении, отшельник.

Гедонизм — этическое учение, согласно которому удовольствие является главной добродетелью, высшим благом и целью жизни. Стремление к наслаждению в гедонизме рассматривается как основное движущее начало человека, заложенное в него природой и предопределяющее все его действия.

Мистицизм — склонность к мистике, то есть вера в божественное, в таинственный, сверхъестественный мир и в возможность непосредственного общения с ним.

Альфонсо де Овалле (1601—1651) — испанский историк-иезуит, живший в Южной Америке.

Куско — город в Перу; был столицей империи инков (XI в. и позже).

Фернандо Кортес (1485—1547) — испанский завоеватель Мексики.

Бернал Диас дель Кастильо (1495—1584) — испанский конкистадор, участник экспедиции Кортеса.

Александр — здесь: Александр Македонский.

Эматия — древнее название Македонии.

Демокрит (V—IV вв. до н. э.) — древнегреческий философ.

Антиминс — в православии плат с зашитыми частицами мощей христианских святых и надписанием епископа.

Элефантида — греческая писательница-гетера (I в. до н. э.), автор эротических произведений.

Фимиам — благовонное вещество для курения, а также дым, поднимающийся при таком курении.

Борджиа Чезаре (1476—1507) — один из членов семейства Борджиа, известного своими кровавыми преступлениями; ему приписывается убийство его старшего брата Джованни.

Рейнское — вино, доставляемое виноградниками, расположенными вдоль обоих берегов Рейна.

Сельтерская — столовая минеральная вода.

Дадли — частная картинная галерея в Лондоне.

Готье Пьер Жюль Теофиль (1811—1872) — знаменитый французский поэт и критик романтической школы. «Эмали и камеи» — наиболее известный поэтический сборник Готье.

Джон Дебретт (ум. 1822) — лондонский издатель, вы-пускавший справочные издания об английских аристократических семействах.

Рефлектор — отражатель лучей в форме вогнутой полированной поверхности.

Вексель — ценная бумага, долговой документ — обязательство уплатить определенную сумму денег в определенный срок.

Тартюф — персонаж одноименной комедии Мольера, ставший символом религиозного ханжества и лицемерия.

Аполлон — в греческой мифологии: бог света, покровитель наук и искусств, бог-врачеватель, предводитель и покровитель муз.

Марсий — в древнегреческой мифологии: сатир, пастух, который довел игру на флейте до такого совершенства, что осмелился вызвать Аполлона на состязание и выиграл его, за что был наказан богом.

СКАЗКИ

Податель добра

Халцедон — полудрагоценный камень, разновидность кварца.

Яшма — непрозрачный поделочный камень с пестрой окраской.

Ученик

Ореады — в греческой мифологии: нимфы гор.

Учитель

Иосиф Аримафейский — иудейский старейшина, в гробнице которого был погребен Иисус Христос.

Судилище

Сурьма — краска для чернения волос.

Шафран — растение, цветки которого используются как пряность и красящее вещество.

Киноварь — краска, получаемая из минерала красного цвета (сернистая ртуть).

Мирра — ароматическая смола из коры некоторых тропических деревьев.

Учитель Мудрости

Центавр (Кентавр) — в греческой мифологии: дикие смертные существа с головой и туловищем человека на теле лошади.

Пурпур — дорогая одежда из красной ткани.

Счастливый Принц

Орнитология — раздел зоологии, изучающий птиц и их распространение.

Мемнон — в древнегреческой мифологии сын Эос и Титона, царь Эфиопии. Во время Троянской войны он привел большое войско эфиопов на защиту Трои. Убил Антилоха, но погиб от руки Ахилла, который мстил за смерть друга. Здесь, видимо, речь идет о колоссах Мемнона, расположенных рядом с современным Луксором.

Ибис — птица южных стран отряда голенастых с оголенными местами на голове и горле.

Пигмей — человек, принадлежащий к одному из низкорослых племен Африки и Азии.

Преданный друг

Рига — сарай для сушки снопов и молотьбы.

Дух Кэнтервилля

Паноптикум — музей или коллекция разнообразных редкостей.

Гардения — тропическое растение.

Серна — горная антилопа.

Материализм — здесь: трезвое, реалистическое отношение к действительности.

Аркебуза — ручное огнестрельное оружие.

Молодой Король

Фавн — в греческой мифологии: бог лесов и рощ.

Порфир — здесь: вулканическая горная порода, использующаяся как строительный материал.

Гемма — полированный камень, с вырезанной на нем надписью или художественным изображением.

Эндимион — в греческой мифологии: знаменитый своей красотой юноша.

Ормуз — остров, расположенный в северной части Ормузского пролива, между Оманским и Персидским заливами.

Цикута — ядовитое растение.

Изида — в египетской мифологии: богиня, олицетворяющая женственность, материнство, магию, исцеление и силу.

Озирис — в египетской мифологии: бог солнца, брат и муж Изиды.

Пилигрим — паломник, путешественник-богомолец.

День рождения Инфанты

Инфанта — титул всех принцев и принцесс королевского дома в Испании и Португалии до ликвидации португальской монархии в 1910 году.

Трельяж — здесь: тонкая решетка для вьющихся растений.

Аркада — ряд арок, составляющих архитектурное целое.

Газ — легкая прозрачная ткань особого плетения.

Траппист — член католического монашеского ордена.

Гранд — в Испании до 1931 года: высший дворянский наследственный титул, а также лицо, имеющее этот титул.

Идальго — в средневековой Испании: человек, происходящий из благородной семьи.

Цитра — небольшой щипковый музыкальный инструмент обычно в виде фигурного ящика со струнами.

Нунций — постоянный дипломатический представитель Римского Папы в иностранном государстве.

Рыбак и его душа

Сирена — в греческой мифологии: демоническое существо, полуптица-полуженщина, своим сладкогласным пением завлекающая мореплавателей в гибельные места.

Грифон — мифологические крылатые существа, наполовину львы, наполовину орлы.

Амбра — воскообразное вещество, которое образуется в пищеварительном тракте кашалотов. Используется для изготовления дорогих духов.

Митра — позолоченный головной убор, надеваемый во время богослужения представителями высшего православного духовенства и некоторыми заслуженными священниками.

Берилл — минерал, некоторые из разновидностей которого, например изумруд, относятся к драгоценным камням.

Хризолит — прозрачный драгоценный камень золотисто-зеленого цвета.

Дервиш — мусульманский нищенствующий монах-аскет.

Цехин — золотая монета, чеканившаяся в Венеции с 1284 года до упразднения Венецианской республики в 1797 году.

Нард — травянистое растение семейства валериановых, а также ароматная смола и эфирное масло. Настоящий, или благовонный, нард — древнее косметическое и лечебное средство из индийского пахучего растения.

Аметист — драгоценный камень фиолетового или голубовато-фиолетового цвета, разновидность кварца.

Халцедон — полудрагоценный камень, разновидность кварца.

Сардоникс — разновидность агата, драгоценный камень с белыми и коричневыми полосами.

Карбункул — драгоценный камень насыщенного красного цвета.

Лавзония — кустарник, из высушенных листьев которого изготавливается краска — хна.

Т. В. Надозирная

Примечания

[1] «Сто новелл» (франц.).

[2] Румяна (франц.).

[3] Остроумие (франц.).

[4] Великая страсть (франц.).

[5] Деды всегда не правы (франц.).

[6] Утешение в искусстве (франц.).

[7] Законодатель мод (лат.).

[8] «Наставления для клириков» (лат.).

[9] Перевод Н. Гумилева.

[10] Конец века (франц.).

[11] Конец света (франц.).

[12] Гердита и Флоризель — действующие лица в пьесе Шекспира «Зимняя сказка».

[13] Беззаботности (франц.).

[14] Альманах с перечнем аристократических фамилий.

[15] Моя королева! Моя королева! (Исп.)

[16] Настоящая французская улыбка (франц.).