Тризна 
  

-----

<i><small>На память 9-го ноября 1843 года.
Княжне Варваре Николаевне Репниной</i></small>

<i>ПОСВЯЩЕНИЕ
Душе с прекрасным назначеньем 
Должно любить, терпеть, страдать; 
И дар господний, вдохнвенье, 
Должно слезами поливать. 
Для. вас понятно это слово!.. 
Для. вас я радостно сложил 
Свои житейские оковы, 
Священнодействовал я снова 
И слезы в звуки перелил. 
Ваш добрый ангел осенил 
Меня бессмертными крылами 
И тихостройными речами 
Мечты о рае пробудил. 

Яготин, 11 ноября 1843</i> 
  
----


Двенадцать приборов на круглом столе, 
Двенадцать бокалов высоких стоят; 
И час уж проходит, 
Никто не приходит; 
Должно быть, друзьями 
Забыты они. 
Они не забыты,— в урочную пору, 
Обет исполняя, друзья собрались, 
И вечную память пропели собором, 
Отправили тризну — и все разошлись. 
Двенадцать их было; все молоды были, 
Прекрасны и сильны; в прошедшем году 
Наилучшего друга они схоронили 
И другу поминки в тот день учредили, 
Пока на свиданье к нему не сойдут. 
«Счастливое братство! Единство любови 
Почтили вы свято на грешной земле; 
Сходитеся, други, как ныне сошлись, 
Сходитеся долго и песнею новой 
Воспойте свободу на рабской земле!» 
Благословен твой малый путь, 
Пришлец убогий, неизвестный! 

Ты силой господа чудесной 
Возмог в сердца людей вдохнуть 
Огонь любви, огонь небесный. 
Благословен! Ты божью волю 
Короткой жизнью освятил; 
В юдоли рабства радость воли 
Безмолвно ты провозгласил. 
Когда брат брата алчет крови — 
Ты сочетал любовь в чужих; 
Свободу людям — в братстве их 
Ты проявил великим словом: 
Ты миру мир благовестил; 
И, отходя, благословил 
Свободу мысли, дух любови! 
Душа избранная, зачем 
Ты мало так у нас гостила? 
Тебе здесь тесно, трудно было! 
Но ты любила здешний плен, 
Ты, непорочная, взирала, 
Скорбя, на суетных людей. 
Но ангела недоставало 
У вечного царя царей; 
И ты на небе в вечной славе 
У трона божия стоишь, 
На мир наш, темный и лукавый, 
С тоской невинною глядишь. 
Благоговею пред тобою, 
В безмолвном трепете дивлюсь; 
Молюсь тоскующей душою, 
Как перед ангелом молюсь! 
Сниди, пошли мне исцеленье! 
Внуши, навей на хладный ум 
Хоть мало светлых, чистых дум; 
Хоть на единое мгновенье 
Темницу сердца озари 
И мрак строптивых помышлений 
И разгони, и усмири. 
Правдиво, тихими речами 
Ты расскажи мне все свое 
Земное благо-житие 
И научи владеть сердцами 
Людей кичливых и своим, 
Уже растленным, уже злым... 
Скажи мне тайное ученье 
Любить гордящихся людей 
И речью кроткой и смиреньем 
Смягчать народных палачей, 
Да провещаю гимн пророчий, 
И долу правду низведу, 
И погасающие очи 
Без страха к небу возведу. 
И в этот час последней муки 
Пошли мне истинных друзей 
Сложить хладеющие руки 
И бескорыстия елей 
Пролить из дружеских очей. 
Благословлю мои страданья, 
Отрадно смерти улыбнусь 
И к вечной жизни с упованьем 
К тебе на небо вознесусь. 
Благословен твой малый путь, 
Пришлец неславленный, чудесный! 

В семье убогой, неизвестной 
Он вырастал; и жизни труд, 
Как сирота, он встретил рано; 
Упреки злые встретил он 
За хлеб насущный... В сердце рану 
Змея прогрызла... Детский сон 
Исчез, как голубь боязливый; 
Тоска, как вор, нетерпеливо, 
В разбитом сердце притаясь, 
Губами жадными впилась 
И кровь невинную сосала... 
Душа рвалась, душа рыдала, 
Просила воли... ум горел, 
В крови гордыня клокотала... 
Он трепетал, он цепенел... 
Рука, сжимаяся, дрожала... 
О, если б мог он шар земной 
Схватить озлобленной рукой 
Со всеми гадами земными; 
Схватить, измять и бросить в ад!.. 
Он был бы счастлив, был бы рад. 
Он хохотал, как демон лютый, 
И длилась страшная минута, 
И мир пылал со всех сторон; 
Рыдал, немел он в исступленье, 
Душа терзалась страшным сном; 
Душа мертвела,— а кругом 
Земля, господнее творенье, 
В зеленой ризе и в цветах, 
Весну встречая, ликовала. 
Душа отрадно пробуждалась, 
И пробудилась... Он в слезах 
Упал и землю лобызает, 
Как перси матери родной!.. 
Ом снова чистый ангел рая, 
И на земле он всем чужой. 
Взглянул на небо: «О, как ясно, 
Как упоительно-прекрасно! 
О, как там вольно будет мне!..» 
И очи в чудном полусне 
На свод небесный устремляет, 
И в беспредельной глубине 
Душой невинной утопает. 

По высоте святой, широкой 
Платочком белым, одинока, 
Прозрачна тучка в даль плывет. 
«Ах, тучка, тучка, кто несет 
Тебя так плавно, так высоко? 
Ты что такое? и зачем 
Так пышно, мило нарядилась? 
Куда ты послана и кем?..» 
И тучка тихо растопилась 
На небе светлом. Взор унылый 
Он опустил на темный лес... 
«А где край света, край небес, 
Концы земли?..» И вздох глубокий, 
Недетский вздох, он испустил; 
Как будто в сердце одиноком 
Надежду он похоронил. 

В ком веры нет — надежды нет! 
Надежда — бог, а вера — свет. 
«Не погасай, мое светило! 
Туман душевный разгоняй, 
Живи меня твоею силой 
И путь тернистый, путь унылый 
Небесным светом озаряй. 
Пошли на ум твою святыню, 
Святым наитием напой, 
Да провещаю благостыню, 
Что заповедана тобой!..» 

Надежды он не схоронил, 
Воспрянул дух, как голубь горний, 
И мрак сердечный, мрак юдольный 
Небесным светом озарил; 
Пошел искать он жизни, доли, 
Уже прошел родное поле, 
Уже скрывалося село... 
Чего-то жаль внезапно стало, 
Слеза ресницы пробивала, 
Сжималось сердце и рвалось. 
Чего-то жаль нам в прошлом нашем, 
И что-то есть в земле родной... 
Но он, бедняк, он всем не свой, 
И тут, и там. Планета наша, 
Прекрасный мир наш, рай земной, 
Во всех концах ему — чужой. 
Припал он молча к персти милой 
И, как родную лобызал, 
Рыдая, тихо и уныло 
На путь молитву прочитал... 
И твердой, вольною стопою 
Пошел... и скрылся за горою. 
За рубежом родной земли 
Скитаясь нищим, сиротою, 
Какие слезы не лились! 
Какой ужасною ценою 
Уму познания купил 
И девство сердца сохранил. 

Без малодушной укоризны 
Пройти мытарства трудной жизни, 
Измерять пропасти страстей, 
Понять на деле жизнь людей, 
Прочесть все черные страницы, 
Все беззаконные дела... 
И сохранить полет орла 
И сердце чистой голубицы! 
Се человек!.. без крова жить 
(Сирот и солнышко не греет), 
Людей изведать — и любить! 
Незлобным сердцем сожалея 
О недостойных их делах 
И не кощунствуя впотьмах, 
К а к  ц а р ь  у м а. Убогим, нищим, 
Из-за куска насущной пищи 
Глупцу могучему годить, 
И мыслить, чувствовать и жить!.. 
Вот драма страшная, святая!.. 
И он прошел ее, рыдая, 
Ее он строго разыграл 
Без слова; он не толковал 
Своих вседневных приключений 
Как назидательный роман; 
Не раскрывал сердечных ран, 
И тьму различных сновидений, 
И байронический туман 
Он не пускал; толпой ничтожной 
Своих друзей не поносил; 
Чинов и власти не казнил, 
Как N.. глашатай осторожный, 
И тот, кто мыслит без конца 
О мыслях Канта, Галилея, 
Космополита-мудреца, 
И судит люди, не жалея 
Родного брата и отца; 
Тот лжепророк! Его сужденья — 
Полуидеи, полувздор!.. 

Провидя жизни назначенье, 
Великий божий приговор, 
В самопытливом размышленье 
Он подымал слезящий взор 
На красоты святой природы. 
«Как все согласно!» — он шептал 
И край родной воспоминал; 
У бога правды и свободы 
Всему живущему молил, 
И кроткой мыслию следил 
Дела минувшие народов, 
Дела страны своей родной, 
И горько плакал... «О святая! 
Святая родина моя! 
Чем помогу тебе, рыдая? 
И ты закована, и я. 
Великим словом божью волю 
Сказать тиранам — не поймут! 
И на родном прекрасном поле 
Пророка каменьем побьют! 
Сотрут высокие могилы 
И понесут их словом зла! 
Тебя убили, раздавили; 
И славословить запретили 
Твои великие дела! 
О боже! сильный и правдивый, 
Тебе возможны чудеса. 
Исполни славой небеса 
И сотвори святое диво: 
Воспрянуть мертвым повели, 
Благослови всесильным словом 
На подвиг новый и суровый, 
На искупление земли, 
Земли поруганной, забытой, 
Чистейшей кровию политой, 
Когда-то счастливой земли». 
Как тучи, мысли расходились, 
И слезы капали, как дождь!.. 

Блажен тот на свете, кто малую долю, 
Кроху от трапезы волен уделить 
Голодному брату и злобного волю 
Хоть властью суровой возмог укротить! 
Блажен и свободен!.. Но тот, кто не оком, 
А смотрит душою на козни людей 
И может лишь плакать в тоске одинокой,— 
О боже правдивый, лиши ты очей!.. 
Твои горы, твое море, 
Все красы природы 
Не искупят его горя, 
Не дадут свободы. 
И он, страдалец жизни краткой, 
Все видел, чувствовал и жил, 
Людей, изведавши, любил 
И тосковал о них украдкой. 
Его и люди полюбили *, 
И он их братиями звал; 

Нашел друзей и тайной силой 
К себе друзей причаровал; 

Между друзьями молодыми, 
Порой задумчивый... порой 
Как волхв, вещатель молодой, 
Речами звучными, живыми 
Друзей внезапно изумлял; 
И силу Дружбы между ними, 
Благословляя, укреплял. 
Он говорил, что обще благо 
Должно любовию купить 
И с благородною отвагой 
Стать за народ и зло казнить. 
Он говорил, что праздник жизни, 
Великий праздник, божий дар, 
Должно пожертвовать отчизне, 
Должно поставить под удар. 
Он говорил о страсти нежной; 
Он тихо, грустно говорил, 
И умолкал!.. В тоске мятежной 
Из-за стола он выходил 
И горько плакал. Грусти тайной, 
Тоски глубокой, не случайной, 
Ни с кем страдалец не делил. 
Друзья любили всей душою 
Его, как кровного; но он 
Непостижимою тоскою 
Был постоянно удручен, 
И между ними вольной речью 
Он пламенел. Но меж гостей, 
Когда при тысяче огней 
Мелькали мраморные плечи, 
О чем-то тяжко он вздыхал, 
И думой мрачною летал 
В стране родной, в стране прекрасной, 
Там, где никто его не ждал, 
Никто об нем не вспоминал, 
Ни о судьбе его неясной. 
И думал он: «Зачем я тут? 
И что мне делать между ними? 
Они все пляшут и поют, 
Они родня между родными, 
Они все равны меж собой; 
А я!..» И тихо он выходит, 
Идет, задумавшись, домой; 
Никто из дому не выходит 
Его встречать; никто не ждет, 
Везде один... тоска, томленье!.. 
И светлый праздник воскресенья 
Тоску сторичную несет. 
И вянет он, вянет, как в поле былина, 
Тоскою томимый в чужой стороне; 
И вянет он молча... какая кручина 
Запала в сердечной его глубине? 
«О горе мне, горе! Зачем я покинул 
Невинности счастье, родную страну? 
Зачем я скитался, чего я достигнул? 
Утехи познаний?.. Кляну их, кляну! 
Они-то мне, черви, мой ум источили, 
С моим тихим счастьем они разлучили! 
Кому я тоску и любовь расскажу? 
Кому сердца раны в слезах покажу? 
Здесь нету мне пары, я нищий меж ними, 
Я бедный поденщик, работник простой; 
Что дам я подруге моими мечтами? 
Любовь... Ах, любови, любови одной 
С нее на три века, на вечность бы стало! 
В своих бы объятьях ее растопил! 
О как бы я нежно, как нежно любил!» 
И крупные слезы, как искры, низались, 
И бледные щеки, и слабую грудь 
Росили, и сохли. «О дайте вздохнуть, 
Разбейте мне череп и грудь разорвите,— 
Там черви, там змеи,— на волю пустите! 
О дайте мне тихо, навеки заснуть!» 

Страдал несчастный сирота 
Вдали от родины счастливой 
И ждал конца нетерпеливо. 
Его любимая мечта — 
Полезным быть родному краю,— 
Как цвет, с ним вместе увядает! 
Страдал он. Жизни пустота 
Пред ним могилой раскрывалась: 
Приязни братской было мало, 
Не грела теплота друзей: 
Небесных солнечных лучей 
Душа парящая алкала. 
Огня любви, что бог зажег 
В стыдливом сердце голубином 
Невинной женщины, где б мог 
Полет превыспренний, орлиный 
Остановить и съединить 
Пожар любви, любви невинной; 
Кого бы мог он приютить 
В светлице сердца и рассудка, 
Как беззащитную голубку, 
От жизни горестей укрыть; 
И к персям юным, изнывая, 
Главой усталою прильнуть; 
И, цепенея и рыдая, 
На лоне жизни, лоне рая 
Хотя минуту отдохнуть. 
В ее очах, в ее томленье 
И ум, и душу утопить, 
И сердце в сердце растопить, 
И утонуть в самозабвенье. 

Но было некого любить; 
Сочетаваться не с кем было; 
А сердце плакало, и ныло, 
И замирало в пустоте. 
Его тоскующей мечте 
В грядущем что-то открывалось, 
И в беспредельной высоте 
Святое небо улыбалось. 
Как воску ярого свеча, 
Он таял тихо, молчаливо, 
И на задумчивых очах 
Туман ложился. Взор стыдливый 
На нем красавица порой 
Покоя, тайно волновалась 
И симпатической красой 
Украдкой долго любовалась. 
И, может, многие грустили 
Сердца девичие о нем, 
Но тайной волей, высшей силой 
Путь одинокий до могилы 
На камнях острых проведен. 
Изнемогал он, грудь болела, 
Темнели очи, за крестом 
Граница вечности чернела 
В пространстве мрачном и пустом. 
Уже в постели предмогильной 
Лежит он тих, и — гаснет свет. 
Друзей тоскующий совет 
Тревожит дух его бессильный. 
Поочередно ночевали 
У друга верные друзья; 
И всякий вечер собиралась 
Его прекрасная семья. 
В последний вечер собралися 
Вокруг предсмертного одра 
И просидели до утра. 
Уже рассвет смыкал ресницы, 
Друзей унылых сон клонил, 
И он внезапно оживил 
Их грустный сон огнем бывалым 
Последних пламенных речей; 
И други друга утешали, 
Что через семь иль восемь дней 
Он будет петь между друзей. 
«Не пропою вам песни новой 
О славе родины моей. 
Сложите вы псалом суровый 
Про сонм народных палачей; 
И вольным гимном помяните 
Предтечу, друга своего. 
И за грехи... грехи его, 
Усердно богу помолитесь... 
И  с о  с в я т ы м и  у п о к о й 
Пропойте, други, надо мной!» 

Друзья вокруг его стояли, 
Он отходил, они рыдали, 
Как дети... Тихо он вздыхал, 
Вздохнул, вздохнул... Его не стало! 
И мир пророка потерял, 
И слава сына потеряла. 

Печально други понесли 
Наутро в церковь гроб дубовый. 
Рыдая, предали земли 
Остатки друга; и лавровый 
Венок зеленый, молодой, 
Слезами дружбы оросили, 
И на могиле положили; 
И  с о  с в я т ы м и  у п о к о й 
Запели тихо и уныло. 

В трактире за круглым, за братским столом 
Уж под вечер други сидели кругом; 
Печально и тихо двенадцать сидело: 
Их сердце одною тоскою болело. 
Печальная тризна, печальны друзья!.. 
Ах, тризну такую отправил и я. 

Согласьем общим положили, 
Чтоб каждый год был стол накрыт 
В день смерти Друга; чтоб забыт 
Не мог быть друг их за могилой. 
И всякой год они сходились 
В день смерти друга поминать. 
Уж многих стало не видать: 
Приборы каждый год пустели, 
Друзья все больше сиротели,— 
И вот, один уж, сколько лет 
К пустым приборам на обед 
Старик печальный приезжает; 
Печаль и радость юных лет 
Один, грустя, воспоминает. 
Сидит он долго; мрачен, тих, 
И поджидает: «Нет ли брата 
Хоть одного еще в живых?» 
И одинокий в путь обратный 
Идет он молча... И теперь, 
Где круглый стол стоит накрытый, 
Тихонько отворилась дверь, 
И брат, что временем забытый, 
Вошел согбенный!.. Грустно он 
Окинул стол потухшим взором 
И молвил с дружеским укором: 
«Лентяи! видишь, как закон 
Священный братский исполняют! 
Вот и сегодня не пришли, 
Как будто за море ушли!» 
И слезы молча утирает, 
Садясь за братский круглый стол. 
«Хоть бы один тебе пришел!» 
Старик сидит и поджидает... 

Проходит час, прошел другой, 
Уж старику пора домой. 
Старик встает: «Да, изменили! 
Послушай, выпей, брат, вино,— 
Сказал слуге он,— все равно 
Я не могу; прошло, что было,— 
Да поминай за упокой; 
А мне пора уже — домой!» 
И слезы снова покатились. 
Слуга вино, дивяся, выпил. 
«Дай шляпу мне... какая лень 
Идти домой!..» — и тихо вышел. 

И через год в урочный день 
Двенадцать приборов на круглом столе, 
Двенадцать бокалов высоких стоят, 
И день уж проходит, 
Никто не приходит, 
Навеки, навеки забыты они. 

[1843, Яготин] 


* Как цветок, процвевший на их болите. (Прим. Т. Шевченка.)
